Вообще конечная цель завоевателя доколониальной эпохи – это максимально тесное включение приобретенной территории в систему власти империи, ее по возможности более полная унификация. Будь то сатрапии в Персии или провинции в Китае. В отношении ассимиляции политика могла разниться. Универсалистские державы особенно не стремились к этому, протонациональные государства предпринимали известные усилия к тому, чтобы новые подданные постепенно стали бы вести себя, говорить и придерживаться тех же верований, что и старые. Несколько особняком здесь, безусловно, стоит Рим, но о нем, с вашего позволения, как-нибудь в другой раз.

В случае же колониализма задача «превратить в себя» не только не стоит, но доктринально отвергается. Напротив, жители Бельгийского Конго ни в коем случае не должны сделаться черными фламандцами или валлонами, а аборигены Австралии никогда не будут иметь один социальный статус с белыми поселенцами – даже бывшими каторжниками.

Бельгийское Конго на 1914 год

В то же время о сознательном предоставлении покоренным свободы быть собой либо хотя бы равнодушию к их жизни тоже говорить не приходится. Есть миссионеры, которые дадут им понять, что их боги ложные. Есть учителя, которые дадут им образование, достаточное для того, чтобы взаимодействовать с техникой белых без фатальных для себя и окружающих последствий, но не более того. Где можно обойтись примитивным ручным трудом – он и останется. Колонизаторы должны и будут очень четко сознавать «неполноценность» своих подопечных – иначе система не сможет работать. Утилитаризм и идея своего религиозного/культурного/расового превосходства заставят смотреть сквозь пальцы на то, что у громадного числа людей отсутствуют всякие политические права, а это, в свою очередь, повлечет такую навязываемую неким, назовем его обобщенно «вице-королем», хозяйственную политику, которая задаст принципиально неравные условия конкуренции метрополии и колонии. Индийский ткач проиграет манчестерскому фабриканту не только потому, что будет сильно отставать от него с точки зрения технологии, но и потому, что самые условия их состязания будут выстроены так, чтобы одержать верх он не сумел. В свою очередь, чем больше таких вот побед, тем выше степень концентрации капитала в метрополии – и тем легче ему в дальнейшем уже даже и чисто экономическими методами одерживать новые. К началу XX века в Индии появились кадры, которые сумели бы сами, пусть и не сразу, с ошибками и сложностями, но организовать национальную систему производства. Да только кто бы им дал на это денег, а также убрал куда-нибудь занявшие положение монополистов британские концерны и тресты!

Мне могут возразить: о каких политических правах идет речь применительно к колониям абсолютных монархий, скажем Франции до Революции или той же Испании? Там и в метрополии-то их нет! Дело в том, что хотя, разумеется, гласной политики, партий и их борьбы, парламентаризма и прочего в указанных выше государствах действительно не было, но зато там существовали мощные и влиятельные придворные группировки знати, нередко достаточно могущественные, чтобы заставлять монарха отказаться от тех или иных его замыслов. В колониях, за исключением крайне редких случаев, дворянства не было. Титулатура местных правителей, даже если она формально и признавалась, реально не приравнивала их к европейским нобилям и в этот круг не вводила. Отсутствовали права и привилегии у городов. Самоуправление возникало только в белых переселенческих колониях, причем с немалым скрипом. Таким образом, и здесь мы видим ту же сущность, но несколько иную оболочку, скрывающую ее.

Именно в реальном определении колониализма кроется неустойчивость переселенческих колоний. Объяснить белым, почему черные, желтые или красные должны априори иметь меньшие права, чем они, было не слишком сложно. А вот втолковать человеку, у которого дед жил в метрополии и имел там политическое представительство, а его внук, переехавший в колонию, его не имеет, почему это так, оказывалось весьма непросто. Недовольство могло некоторое время оставаться неявным, подспудным. Пока неравноправие не затрагивало насущных интересов переселенца, с ним можно было мириться. Но стоило ему превратиться в фактор, который заставлял, скажем, бостонского торговца проигрывать в конкурентной борьбе плимутскому, а это неизбежно происходило по самому принципу построения колоний, как первому резко начинало хотеться устроить «чаепитие», оканчивающееся битьем посуды и отделением. Если, конечно, хватало силенок.

Отсюда же разница между колонией и доминионом. 1 июля 1867 года у созданной незадолго до того Конфедерации Канада появляется собственный парламент, состоящий из Палаты общин и Сената, а также свое правительство. Да, по-прежнему глава государства – ее величество королева Виктория, но правит она теперь Канадой почти теми же методами и в тех же правах, как Англией или Шотландией. Превосходство метрополии зиждется с этого времени исключительно на экономическом превалировании ее корпораций и капитала, которые, однако, конкурируют с местным ровно по тем же правилам, что и с новыми игроками на рынке на Альбионе. С годами это преимущество, как и большая разница в уровне жизни между Канадой и Англией (как между колонией и метрополией), стала сходить на нет. Возможен ли был иной, альтернативный вариант? Да. Но тогда Канада имела все шансы однажды пойти той же дорогой, что и Тринадцать колоний, ставших Соединенными Штатами.

Имеет смысл, исходя из того, что, помимо общего генерального принципа, лежало в его основе как явления в тот или иной период, разделить историю колониализма на четыре этапа. Первый период – с начала Великих географических открытий, прежде всего путешествий Колумба, и примерно до середины XVII столетия. Он может условно быть назван эпохой драгметаллов, или, еще проще, эрой разграбления. Как многие знают, выходец из Генуи Кристофоро Коломбо отправился в путь не столько за золотом, сколько за пряностями. Однако стоило только начаться конкисте, именно оно почти сразу стало ведущим мотивом для все новых и новых искателей удачи, устремившихся в Новый Свет. Почему? Все просто. Золото представляло собой, как тогда казалось, безусловную ценность, а главное – не требовало никаких вложений, кроме вложенной в руку пики либо мушкета. Ты мог быть последним голодранцем до отплытия и вернуться королем. Естественно, подобное удавалось не каждому, но все горячо об этом мечтали. Неизученность новых территорий в сочетании с реальной или кажущейся непрочностью положения завоевателей вели к тому, что чисто психологически лучшей стратегий казалось взять то, что плохо лежит, и как можно скорее дать ходу. Кроме того, в колониях пока еще практически негде тратить, только копить. Ранний колониализм есть своеобразный отхожий промысел, по итогам которого полученный хабар перевозится в Старый Свет и там проедается. Причем если сперва так действовали индивиды и их группы, то скоро настал черед государств.

Схематически принцип их достаточно простой и незатейливой политики можно изложить так: обнаружить имеющийся в колонии ценный ресурс, а затем приступить к его добыче и вывозу в возможно бо́льших масштабах. Это могло быть серебро, которое испанцы выкапывали на рудниках Потоси и других близлежащих городов и местечек в Андах, а затем переправляли в Европу на специально организованных Золотых (де факто серебряных) флотах. Или пряности, как у португальцев, занявших соответствующие архипелаги в Юго-Восточной Азии. Могло быть и нечто еще. Но модель – одна. Фактически этот извод колониализма еще недалеко ушел от типичного грабительского набега на соседа, каких было предостаточно в Средневековье, только очень уж затянувшегося. С точки зрения местных жителей, он был еще не так страшен, как то, что пришло на его место после, в следующую эпоху.

Разумеется, сперва были кровь и смерть, но у групп завоевателей, почти всегда немногочисленных, вроде отряда того же Эрнана Кортеса, отсутствовали как технические возможности, так и стремление организовывать массовое истребление людей. Затем начиналось изъятие ресурса. Грабеж? Да, безусловно. Но с точки зрения реалий жизни простого аборигена той же Америки было не столь существенно, лежит ли серебро Потоси в земле, в казне местного вождя или в сундуках на борту бороздящего океанские воды галеона. В еще большей степени это касается пряностей.

Для среднего европейца колонии в Эпоху разграбления остаются экзотикой. Влияние же настоящего прилива драгметаллов на экономику тех стран, в которые ввозились американские серебро и золото, было крайне неоднозначным, в большей степени даже отрицательным, так как вело к инфляции и препятствовало развитию производительных сил.

Стоит еще отметить, так сказать, для справки, что наша с вами Россия дошла самое большее до вышеописанной первой стадии колониализма с пушниной в виде ключевого ресурса. Да и то есть немало оговорок. А дальше все. Начиная с эпохи Петра и далее на протяжении всего периода существования Российской империи ее политической линией была строгая унификация при любой возможности. Даже там, где изначально статус новой инкорпорируемой территории определялся договоренностями с той или иной страной на международной арене (как правило, условиями мирного договора), что давало возможность создать столь важную в колониальном вопросе разницу в правах. Отечественное правительство, присоединяя новые земли, всегда поэтапно вело дело к их стандартизации и единству с остальной частью страны, создавало вполне обычные по своему месту в системе власти органы управления и в Закавказье, и в Средней Азии. Условным идеалом была Россия, целиком поделенная на губернии. Те немногие регионы, где их юридический статус длительное время существенно отличался от общепринятого, находились скорее в привилегированном положении, как Остзейские губернии или Великое княжество Финляндское. С известной натяжкой колонией можно назвать только Русскую Америку, да и то в основном из-за механизма управления ею через посредство Русско-американской коммерческой компании.

Следующая стадия колониализма, второй его период, может быть поименован Эрой плантаций. И вот это было, пожалуй, наиболее жестокое и страшное время для колонизированных народов по всему земному шару. Хронологически мы можем определить данную эпоху как 1630-е – 1840-е годы, т. е. примерно два столетия. Прежде интересы колониалистов были сосредоточены на уже имеющемся ресурсе, что почти не предполагало вложений, задействовало сравнительно скромное количество рабочей силы и не слишком мощно влияло как на жизнь аборигенов, так и на приток переселенцев. Теперь же центром всего стала земля. Громадные, никем не занятые пространства, да еще и с превосходным климатом обладали потрясающей ценностью для выходца из только недавно еще бывшей феодальной Европы, скованной массой древних прав и привилегий, в принципе уже давно поделенной. Никаких королевских угодий, герцогских лесов, общинных или чьих-либо еще прав – только право владельца, собственника. В свое время в Англии в эпоху огораживания, когда «овцы стали есть людей», половину страны пришлось ломать через колено, чтобы этого добиться, а здесь все сразу и даром. «Ничейная» земля – это подлинная свобода, гарантированное благосостояние, уверенность в будущем!

Новый свет предоставлял людям, готовым рисковать и вкладываться, уникальную возможность. Полновластно – отчасти даже в большей мере, чем какие-нибудь аристократы в Европе, распоряжаться огромными земельными владениями. Над графом или герцогом всегда стоит король, и в XVIII, тем более XIX веке его уже нельзя было игнорировать, ведь за ним – вся мощь государственного аппарата. Больше того. Ты сам в той или иной мере в него встроен и выполняешь определенные административные функции. Управление той или иной территорией налагает обязанности. Земля тесно связана со службой. Русский ли помещик, французский дореволюционный аристократ, испанский дон или немецкий риттер – не столь важно: всякий дворянин времен Старого порядка частично встроен в государственную систему. Разве только английские джентри в известной мере выбиваются из ряда.