– Да пошел ты! Давай, расскажи Рязанцеву, что родная дочь его обкрадывает! Представляешь, что он с тобой сделает?

– А что он сделает с тобой? Тебя это не больше волнует?

Дина стоит дурацкую рожицу и отворачивается. Быстро осматриваю комнату. На стенах – фотографии отечественных и зарубежных поп-звезд. Подписанные, небось… Стоп. Среди кумиров – ни одного скрипача… У девушки с Даром к игре на скрипке?

– Дина, у тебя ведь Дар не к классической музыке? Потому ты и спрятала скрипку? Чтобы отец не узнал, что ты врала ему?

– Да я же даже и не врала! – взрывается Дина. – Он сам все себе навоображал! Его, мол, дочь – гениальная скрипачка, и никаких гвоздей! Думает, это аристократично! Как в лучших домах Европы, хрюли! Сам едва отмылся от крови и говна девяностых, меня запихал в бординг на выселках Грейт Бритайн и туда же – мы теперь высшее общество! Девочка пиликает на скрипочке, да не на лоховской какой-то – на настоящем Штайнере! Как в лучших домах Европы! Ненавижу, сука, сука, как же ненавижу!

Холеное личико искажается истеричной гримасой.

– Я понимаю, что ты не хочешь играть на скрипке, Дина. Однако от того, найду я ее или нет, зависит человеческая жизнь. Понимаю – тебе плевать. Но мне не плевать, потому что это жизнь моего человека. Как ты спрятала скрипку? У тебя такой Дар – прятать вещи?

– А ты поживи с такой гнидой, как мой папахен! Только о том и будешь мечтать каждый чертов день, чтобы сохранить кусочек личного пространства, спрятать от него хоть что-нибудь, хоть капельку своей жизни оставить себе!

– Хорошо. Сейчас четверть двенадцатого. У нас два варианта, Дина. Или в полночь твой отец узнает, что ты его обманывала. Или мы представляем ему все так, будто скрипка была потеряна и только теперь нашлась. Выбирай.

Дина подалась вперед, изогнула тощую шею, ее голос сделался хриплым:

– Знаешь, что означает мое имя?

– Не знаю.

– Дина – это судьба. Может, я твоя судьба? Давай сбежим вместе?

Определенно – она не нимфа.

– Не валяй дурака. У тебя красивое имя, а вот моим ты даже не поинтересовалась. У нас осталось двадцать минут. Включай свой Дар и доставай скрипку.

Дина закатывает глаза и плетется в гардеробную.

***

Раскрытый футляр со скрипкой Штайнера лежит на столе красного дерева. Не разбираюсь в музыкальных инструментах, но вещь и правда очень красивая: крутой подъем деки, львиная голова на месте завитка. От скрипки веет древностью, но при том она не выглядит старой и непригодной. В изгибах линий таится живая музыка. Эх, такой инструмент бы действительно одаренному скрипачу…

– Скрипка оказалась в гардеробной, в нижнем левом ящике. Вероятно, Дина переутомилась от тренировок, случайно убрала ее туда и тут же об этом забыла. В первый раз Виталий дал маху. Дом очень большой, Дара не хватило на полный обыск. Во второй раз он работал тщательнее.

Рязанцев молча сверлит меня своими свинячьими глазами без всякого выражения. Что происходит под всеми этими слоями жира в его мозгу? Наверно, он догадывается, что все не так просто. И что лучше бы ему поверить, что все так просто.

Заканчиваю доклад:

– Скрипка в целости и сохранности. Мы свои обязательства выполнили.

Рязанцев держит паузу. Давлю желание вытереть вспотевшие ладони о штаны.

– Что ж, выполнили так выполнили, – безразличным голосом произносит наконец Рязанцев. – Вовчик, давай бабло.

Амбал Вовчик достает из кармана куртки лохматую пачку купюр крупного номинала. Она не перевязана. Не похоже, что деньги вообще кто-то отсчитывал – скорее взяли сколько-то на глазок от большой стопки.

– Честный труд должен быть оплачен, – назидательно произносит Рязанцев.

Эх, деньги… Тут примерно столько, сколько я за год зарабатывал в своей айтишной конторе. Хватило бы и на расширение бизнеса, и маме на зубы, и мне – чтобы надолго забыть об экономии.

Вот только если я сейчас возьму эту пачку, то таким образом принесу Рязанцеву что-то вроде вассальной присяги. Тогда отказываться от его поручений будет уже не по понятиям. А я ведь хорошо понимаю, что мой Дар можно использовать не только для поиска пропавших побрякушек. Куда меня вызовут в следующий раз – в подвал к плюющемуся кровью узнику или во властные коридоры для сбора компромата на по-настоящему опасных людей?

Медленно говорю:

– Мы так не договаривались. Я человека своего прикрывать приехал. Ему и заплати сколько договорено. А я ничего у тебя не возьму.

Глаза Рязанцева ничего не выражают, на губах змеится улыбка:

– Вольному воля, – насмешливо произносит он, и тут я подбираюсь – его голос странно изменяется: – Вовчик, положи деньги под футляр.

Громила Вовчик начинает вдруг двигаться неловко, как робот со скверно смазанными суставами. Потом замирает – руки по швам, и тут же изумленно озирается.

– А где же деньги, Вовчик? – вкрадчиво спрашивает Рязанцев.

Громила начинает растерянно хлопать себя по карманам, таращит глаза, хватает ртом воздух. Либо в нем погиб гениальный актер больших и малых театров, либо он правда не понимает, что сделал несколько секунд назад.

– Только что в руках же держал, сукой буду… – растерянно выдыхает Вовчик.

– Ладно, не ссы, Вован. Я пошутил, – без тени улыбки говорит Рязанцев. – Иди погуляй.

Ошалевший Вовчик выскакивает за дверь. Рязанцев переводит взгляд на меня:

– Он бы и нож себе в пузо вогнал, если бы я приказал.

Понимаю, что Рязанцев не просто так говорит – он это уже проверял на практике. Держу морду кирпичом, но радуюсь, что на мне пиджак – не видно, что рубашка прилипла к вспотевшей спине.

– А у тебя есть яйца, Саня, – продолжает Рязанцев. – Зачем тебе эта убогая поисковая контора? Через нее разве что бабки отмывать. А ты мог бы ворочать большими делами. Вместе со мной. У тебя редкий и сильный темный Дар. Почти как у меня. Я знаю, как заставить лохов сделать что угодно. А ты мог бы у них узнавать, что именно они могут сделать. Для нас. Или правда мечтаешь до пенсии искать старушкам потерявшихся котиков?

– Не вижу ничего зашква… то есть недостойного в поиске котиков. А зачем ты используешь такую лексику, Борис Сергеевич? Бабки, ворочать делами, лохи… Ты же был СЕО в бигфарме. Зачем этот закос под братка из девяностых?

Рязанцев криво усмехается:

– Молод ты, Саня. Жизни этой паскудной еще не хлебнул полной чашей. Как говорил один умный римлянин, «времена меняются, и мы меняемся вместе с ними». В СССР мы были комсомольцы-добровольцы, строили коммунизм вперед и с песней. Пришли девяностые – в пацаны подались, чисто конкретно. Настала эпоха стабильности – возглавили концерны и холдинги: новая этика, социальная ответственность, борьба с дискриминацией, вся эта хрень. Вернулись волчьи времена – снова стали волками. А правда всегда одна, Саня: сильный жрет слабых. Ты каким хочешь быть, слабым или сильным?

– Меня вполне устраивает остаться самим собой.

Может, однажды у меня появятся дети; не хочу, чтоб они ехали крышей от ненависти ко мне. Никакие деньги, никакой статус, никакая власть того не стоят. Вслух, конечно, этого не говорю – инстинкт самосохранения бдит.

– Как знаешь, – Рязанцев пожимает плечами. – Насильно мил не будешь. Что же мне с тобой делать, Саня? Денег моих ты не хочешь. В дело со мной войти не хочешь. А в долгу оставаться мне западло. Что мне для тебя сделать, прежде чем отпустить на все четыре стороны?

Собираюсь, как перед прыжком в холодную воду:

– Ты знаешь что-нибудь о свободных от Дара?

Рязанцев несколько долгих секунд смотрит на меня, не мигая, потом с неожиданной для его комплекции легкостью встает из глубокого кресла:

– А поехали. Тут недалеко.

За руль черного Бентли – так вот что у них теперь вместо мерсов – Рязанцев садится сам. Выезжаем в темноту вдвоем. Это слегка успокаивает. Если бы за мой вопрос меня полагалось пристрелить – взял бы своих пацанов.

Рязанцев не выключает дальний свет – проблемы едущих навстречу его не волнуют. Сворачиваем на грунтовку в заросшие высокой травой поля. Напрягаю силу воли, чтобы не лезть с вопросами – так я выдам, что нервничаю.

Едем вдоль мощного кирпичного забора – такой же окружает имение самого Рязанцева. Но здесь ворота распахнуты, створка висит на одной петле. Рязанцев ведет Бентли прямо между створками – ржавое железо скрежещет о бока. Через заброшенный сад подъезжаем к куче обгорелых обломков. В свете фар видно, что от особняка осталось только несколько черных от копоти стен.

– Здесь Безруков жил, – ровным голосом начинает рассказывать Рязанцев. – Серьезный был человек. И у него был сын. С особенными, как тогда говорили, потребностями. Не знаю, то ли аутист, то ли ДЦПшник. За тридцатник парню уже перевалило к Одарению, здоровенный детина, а по уму – все равно что дитя малое. Но беззлобный, не обижал никого, жил себе тихонько – и Бог бы с ним. Какой ему вышел Дар и вышел ли вообще, того никто и понять не мог, а сам он едва говорил. Как был убогим, так и остался. Вот только никакой чужой Дар на него не действовал. Я сам проверял. В первый и последний раз такое встречал: глазами видишь, что перед тобой человек стоит – две руки, две ноги, зенками лупает. А для Дара – пустота, воздействовать не на кого, словно никакого человека и нет.

Рязанцев немного помолчал. Сквозь открытое окно доносился запах застарелой гари. Ветер гудел в обломках труб.

– А потом пацан один у Безрукова с катушек съехал. То ли дури перебрал, то ли белочка накрыла… Залез на крышу и ну по своим палить без разбора. А Дар у того пацана был сильный – невидимость. Так он стреляет, а его никто не видит, чтобы снять. Троих братков подранить успел. Остальные попрятались и стали ждать, пока невидимость кончится. Это час, не меньше. И тогда сын Безрукова… то ли рукой повел, то ли прошептал что-то, врать не буду, сам я там не был… в общем, сделался отъехавший пацанчик видимым, как все люди. Тут его быстро сложили. Но пацаны Дар его хорошо знали, говорили – до срока он даже сам с себя его снять не мог.

– Из-за этого дом сожгли?

– Нет, дом сожгли бетонозаводские, когда Михайловский рынок с Безруковым делили. Тогда же и его самого положили, и всю семью. Ни Дар, ни… свобода от Дара, если это она, от пуль не спасают. Больше не знаю ничего. Мы с тобой в расчете.

Рязанцев резко разворачивает Бентли, и мы едем назад.

Глава 5. Никто не свободен от Дара

Июль 2029 года

От трели офисного телефона я уже почти успел отвыкнуть: после появления Кати перестал наконец быть его рабом. Она переводит на меня только те звонки, по которым не может принять решение сама. С каждым ее рабочим днем таких случаев все меньше.

Принимаю звонок.

– Саша, тут странный заказ какой-то, – сообщает Катя. – Человек просит найти его Дар… Мы вообще беремся за такое?

– Переведи на меня.

Слушаю мелодичную трель. Вряд ли, конечно, на меня вышел свободный от Дара… слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я искал их везде, перерыл интернет, расспросил знакомых – глухо, только туманные слухи.

Одно такое обращение у нас уже было, еще на заре существования агентства, но дальше телефонного разговора дело не пошло. Меня сразу насторожил молодежный сленг звонившего, и я спросил дату его рождения. Оказалось, паренек отметил шестнадцатилетие за три недели до Одарения. Тогда я задал еще несколько анкетных вопросов, среди них – о профессии родителей. Выяснилось, что отец парня – моряк торгового флота. Я свернул разговор, сказав, что мы такими делами не занимаемся. Хотя заказы и деньги были край как нужны, с семейными скандалом я связываться не стал. Мало ли как и почему жена моряка изменила в документах дату рождения ребенка… Что бы ни стояло за Одарением, оно смотрело на фактический возраст, а не в записи ЗАГСа.

Но тут я сразу понимаю, что это другой случай – голос у звонящего вполне взрослый.