Миссис Саттеруайт, искусно обмотанная несколькими ярдами черного шелка, в черной шляпе размером с каретное колесо на голове присела на краешек плетеного кресла. Ее некогда матово-бледная кожа потеряла свежесть, и, виня во всем многолетнее использование пудры, миссис Саттеруайт предпочитала не краситься (особенно в Лобшайде), вместо этого дополняя наряд яркими бантиками, чтобы оживить цвет лица, а заодно показать, что она не в трауре. Она была очень высокой и сухой, под черными газами залегли темные круги, придавая ей иногда изможденный, иногда просто усталый от жизни вид.

Отец Консет ходил взад-вперед, заложив руки за спину и уперев взор в не очень чистый пол. Комнату освещали две тусклые свечи в убогих, крашенных под олово подсвечниках вычурного стиля «нувель арт». Обстановку составлял диван из дешевого красного дерева, обитый красным плюшем, и стол, покрытый дешевой скатертью. В углу стояло американское бюро, откуда торчали многочисленные стопки и свертки. Миссис Саттеруайт было необходимо где-то хранить бумаги, остальное убранство ее мало волновало. Также ей нравилось держать множество комнатных растений, но, поскольку в Лобшайде таковых не имелось, она легко обходилась без них. Еще она обычно требовала удобный шезлонг, который использовала крайне редко. Поскольку в Германской империи тех лет удобных шезлонгов не водилось, она просто отдыхала на кровати, когда в этом была необходимость. Стены просторной комнаты были увешаны изображениями умирающих животных: испускающие дух глухари марали снег алыми пятнами; истекающие кровью олени запрокидывали морды с остекленевшими глазами; лисы оставляли красные потеки на зеленой траве. Дело в том, что в прошлом гостиница была охотничьим домиком великого герцога, очень увлеченного своим хобби, затем ее слегка осовременили, обив стены деревянными рейками, пристроив террасы, установив ванны и крайне современные, но шумные уборные –  чтобы угодить английским посетителям.

Миссис Саттеруайт сидела на краешке стула. У нее всегда был такой вид, будто она куда-то собирается или только что вернулась, но не успела снять шляпу.

– Ей пришла телеграмма сегодня утром. Поэтому я знала о ее приезде, –  сказала она.

– Я тоже видел телеграмму. Только глазам не поверил, –  воскликнул отец Консет. –  Боже правый! Что ж с ней теперь будет?

– Я и сама была не без греха, –  поджала губы миссис Саттеруайт, –  но всему есть предел…

– Не без греха –  верно, –  охотно подтвердил отец Консет. –  Это она в вас пошла, муж-то ваш был хороший человек. Будто мне одной грешницы мало. Я ж не святой Антоний. Так что, муж ее примет?

– При соблюдении некоторых условий, –  ответила миссис Саттеруайт. –  Он скоро приедет сюда, чтобы все обсудить.

– Ей-богу, миссис Саттеруайт, –  признался священник, –  даже мне, верному служителю церкви, иногда кажется, что ее законы по отношению к браку слишком суровы. Так и тянет усомниться. Супротив вас я ничего не имею. Но мне иногда думается –  пусть бы этот парень воспользовался единственным преимуществом, которое дает ему протестантство, и развелся. Чего я только не насмотрелся в семьях прихожан… –  Он неопределенно махнул рукой. –  Жуть до чего люди порою злы! Однако никакое горе не сравнится с тем, что выпало на долю этого малого.

– Как вы правильно заметили, мой муж был хорошим человеком. Не его вина, что я его ненавидела. Развод Сильвии опозорит его имя тоже, поэтому я этого не хочу. Но с другой стороны…

– Мне и одной хватило.

Однако миссис Саттеруайт продолжила:

– Скажу в защиту дочери… Женщины иногда ненавидят мужчин, как Сильвия ненавидит мужа. Я ведь тоже до одури хотела вцепиться супругу в горло. Мечтала об этом. Сильвии еще хуже. Кажется, он ей с самого начала был противен.

– Женщина! –  взревел отец Консет. –  Нет больше мочи! Живи по-хорошему, как церковь велит, да рожай детей от мужа, тогда не будет ненависти. Это все от ее греховных мыслей и поступков. Я, хоть и священник, тоже кое-что смыслю!

– Но Сильвия родила ребенка, –  возразила миссис Саттеруайт.

– От кого, скажите, –  взвился отец Консет, тыча грязным пальцем в собеседницу. –  Наверняка от мерзавца Дрейка. Я давно подозревал.

– Может быть, и от Дрейка, –  пожала плечами миссис Саттеруайт.

– Тогда как не убоялись вы вечных мук? Как позволили порядочному человеку пасть жертвой греха?

– Вы правы, –  согласилась миссис Саттеруайт. –  Я и сама порою содрогаюсь, как подумаю… Но я не помогала его заманивать –  не думайте. Но и не мешала. Сильвия моя дочь, а волк волка не ест!

– А иногда нужно бы, –  мрачно заметил отец Консет.

– Я мать, –  возмутилась миссис Саттеруайт. –  Пусть и не самая любящая… Неужели, по-вашему, когда моя дочь… попала в беду, как выражаются горничные –  причем от женатого мужчины! –  я должна была помешать браку, буквально посланному Богом?

– Не смейте, –  сказал священник, –  вмешивать Господа в свои грязные делишки! –  Он перевел дух. –  Дай мне бог терпения! Не ждите, я вас оправдывать не буду. Я любил вашего мужа, как брата, и вас, и Сильвию еще с пеленок. Слава небесам, что я только друг, а не духовный наставник. Потому что оправдания вам нет. –  Переведя дух, он спросил: –  Ну, где эта женщина?

– Сильвия! Сильвия! –  позвала миссис Саттеруайт.

В дальнем конце комнаты открылась дверь, и в светлом проеме возникла высокая фигура.

– Не понимаю, мама, как вы можете жить в этой казарме, –  произнес чарующе-глубокий голос.

Сильвия Тидженс вплыла в гостиную.

– Впрочем, неважно… –  добавила она. –  Как скучно.

– Господь всемилостивый! –  простонал отец Консет. –  Вылитая Пресвятая Дева кисти Фра Анджелико.

Статная, стройная и неторопливая, Сильвия Тидженс по французской моде перевязывала роскошные рыжие волосы широкой лентой. Лицо ее с нежным классическим овалом хранило выражение полного безразличия, которое около десяти лет назад было модным среди парижских куртизанок. Мужчины повсеместно падали к ногам Сильвии Тидженс, стоило ей войти, поэтому она считала, что ей необязательно менять выражение лица, и оставляла живость для менее красивых современниц. Медленно прошествовав от двери, она лениво опустилась на диванчик у стены.

– Вы тоже здесь, святой отец? –  произнесла она. –  Не буду протягивать руку. Вы, вероятно, ее отвергнете.

– Я священник, –  проворчал отец Консет. –  Мне нельзя отвергать. Даже если хочется.

– Здесь смертельно скучно, –  заявила Сильвия.

– Завтра развлечешься. Тут есть два молодых человека. Еще можешь отбить военного у горничной матери.

– Хотели задеть, –  протянула Сильвия. –  Не старайтесь. Мужчины меня больше не интересуют. –  Тут она обратилась к матери: –  Мама, вы ведь однажды, еще в молодости, отреклись от мужчин. Верно?

– Да, –  ответила миссис Саттеруайт.

– Вы сдержали слово? –  спросила Сильвия.

– Да.

– Может быть, и мне отречься?

– Отрекись, почему нет, –  ответила миссис Саттеруайт.

Сильвия вздохнула.

– Дай-ка взглянуть на телеграмму мужа, –  вмешался священник. –  Хочу своими глазами прочитать.

Сильвия легко поднялась и поплыла к двери в спальню.

– Почему бы нет? –  сказала она. –  Удовольствия она вам не доставит.

– Конечно, иначе не показала бы, –  проворчал священник.

– Верно, –  подтвердила Сильвия.

Слегка поникший силуэт помедлил в дверном проеме, Сильвия бросила через плечо:

– Вы с мамой все рассуждаете, как помочь этому индюку. Мой муж ужасно похож на индюка, правда? Такой же надутый и противный. Ему ничто не поможет.

Силуэт исчез, оставив пустой квадрат проема. Отец Консет вздохнул:

– Говорил я вам –  гиблое это место. Такая глушь! Вот и мысли приходят… злые.

– Не говорите так, святой отец, –  возразила миссис Саттеруайт. –  Сильвии злые мысли пришли бы в любом месте.

– Иногда, –  признался священник, –  мне чудится по ночам, что демоны скребутся в ставни! Эти места дольше всех в Европе оставались некрещенными. Может, их вообще не окрестили –  вот демоны и беснуются.

Миссис Саттеруайт ответила:

– Рассуждайте про демонов днем, пожалуйста. Это даже романтично. А сейчас уже час ночи. И без того тошно.

– Тошно, –  подтвердил отец Консет. –  Потому что демоны не дремлют.

Сильвия вплыла обратно с телеграммой на нескольких листах. Близорукий отец Консет поднес листы поближе к свече и принялся читать.

– Все мужчины отвратительны, –  изрекла Сильвия. –  Правда, мама?

– Вовсе нет, –  ответила мать. –  Только бессердечная женщина может так говорить.

– Миссис Вандердекен, –  продолжила Сильвия, –  говорит, что все мужчины отвратительны, и нам, женщинам, выпала незавидная участь жить с ними.

– Ты виделась с этой жуткой особой? –  ужаснулась миссис Саттеруайт. –  Она же русская революционерка. Или еще того хуже.

– Мы только что встретили ее в Гозинго. Не стоните, мама. Она не выдаст. Она верная душа.

– Я не стонала, –  смутилась мать. –  Еще чего…

– Миссис Вандердекен! Чур меня! –  воскликнул святой отец, оторвавшись от телеграммы.

Лицо Сильвии выразило томный интерес.

– Что вы о ней знаете? –  спросила она.

– То же, что и ты. И этого достаточно.

– Надо же, отец Консет расширяет круг общения, –  сказала Сильвия матери.

– Не надлежит человеку, стремящемуся к чистоте, искать общества среди отбросов, –  изрек отец Консет.

Сильвия поднялась.

– Если хотите, чтобы я сидела и слушала ваши нравоучения, не трогайте моих друзей. Если бы не миссис Вандердекен, я вообще не вернулась бы.

Отец Консет воскликнул:

– Не говори так, дитя мое! Значит, ты осталась бы жить в грехе, да простит меня Господь.

Сильвия вновь села, безжизненно сложив руки на коленях.

– Впрочем, делайте что хотите, –  сказала она, и святой отец продолжил изучать четвертый лист телеграммы.

– А это что значит? –  спросил он и, вернувшись к первой странице, прочел: –  «Согласен на ярмо».

– Сильвия, –  сказала миссис Саттеруайт, –  зажги-ка спиртовку. Выпьем чаю.

– Можно подумать, я мальчик на побегушках! Зачем вы отпустили горничную?

Уже поднявшись с места, Сильвия пояснила священнику:

– «Ярмом» мы между собой именовали наш союз.

– Ну вот, не все так плохо, если у вас даже есть «свои» словечки.

– Не слишком ласковые… –  заметила Сильвия.

– С твоей стороны, –  уточнила ее мать. –  Кристофер тебе слова дурного не сказал.

С подобием улыбки на красивом лице Сильвия вновь обернулась к святому отцу.

– Вот в чем трагедия моей матери. Она питает слабость к моему мужу. Обожает его. Зато он ее терпеть не может.

На этом Сильвия удалилась в соседнюю комнату, откуда вскоре раздалось позвякивание посуды, а святой отец, склонившись к свече, начал бубнить, перечитывая телеграмму. Его огромная тень тянулась через обитый сосной потолок и, стекая по стене на пол, возвращалась к его косолапым ногам в грубых башмаках.

– Плохо дело… Хуже, чем я ожидал. Вот это да! –  вставлял он время от времени и, наконец, запинаясь, огласил весь текст послания:

«Согласен на ярмо только при выполнении условий только ради ребенка. Считаю нужным сократить содержание снимать комнаты а не дом гостей не принимать. Если нужно уйду со службы можно переехать в Йоркшир. Если не согласны ребенок останется у сестры Эффи. При предварительном согласии пришлю подробный список условий в понедельник чтобы вы с матерью обдумали. Выезжаю во вторник буду в Лобшайде в четверг потом в Висбаден по делам министерства. Встреча в четверг тоже исключительно деловая деловая».

– «Деловая» два раза, –  отметила миссис Саттеруайт. –  Значит, он не собирается устраивать сцен.

– Зачем столько потратил на телеграмму? –  удивился отец Консет. –  Ясно же, что Сильвии все равно деваться некуда.

Он осекся, потому что в комнату медленно входила Сильвия, осторожно неся на вытянутых руках чайный поднос, ее прекрасное лицо было сосредоточенным и таинственно-одухотворенным.

– Дитя мое! –  воскликнул отец Консет. –  Да ты добродетельней Марфы и Марии, вместе взятых. Быть бы тебе поддержкой и опорой мужу, так нет же!

Посуда слегка звякнула, и на пол упало три куска сахара. Миссис Тидженс зашипела от досады.