– Этот вопрос можно решить. Сейчас образованные люди везде требуются, а перестраховщиков и дураков как раз в избытке.

Хоть отец и не вспомнил Павла Ивановича, тем не менее благодаря ему уже через два дня в домик в Кунцево, вызвав в семье Кратов смятение, прибыл нарочный с завода с приглашением к директору. Личная встреча с директором завода и приглашение на работу – это было как в сказке. По щучьему велению…

Благодарный Григорий, встречаясь с Павлом Ивановичем в гостиной Миронова после того, как отец устроился на завод, как-то незаметно для самого себя рассказал все о семье и об их мытарствах, которые они претерпели на чужбине. Теперь-то уж он с уверенностью мог назвать чужбиной страны, которые на какой-то отрезок времени показались ему своими.

– И что же, Григорий Петрович, только лишь нужда заставила вас вернуться? – однажды во время таких разговоров спросил Павел Иванович, и в его голосе прозвучала ирония.

Григорий помолчал и все-таки ответил:

– Нужда? Да. В какой-то степени. И все-таки мы с братом могли не возвращаться. Одному мне было бы легко – молодой, полный сил, профессия хорошая в руках, я и здесь устроился без проблем в отличие от отца, который уж не в пример мне имеет опыт и талант инженера. Ведь и сестры остались там с мужьями. Одна в Канаде, другая в Аргентине. – Он снова замолчал. – И родителей бросать мы не хотели… Хотя тут их близкие. Да и папаша еще вполне ничего…

– Вас не пугала смена власти в России?

– Чего пугаться? Я не монархист и никогда им не был. Но и едва ли коммунист. Просто хочу жить спокойно и работать.

– Зайдем с другой стороны, чтобы выявить вашу истинную позицию, – улыбнулся Павел Иванович. – Случись сейчас война… А она случится скоро, уж поверьте. Вы пойдете воевать за Россию, за такую, какая она сейчас, за советскую?

– Конечно, – удивленно пожал плечами Григорий. – По-моему, даже неприлично задавать такой вопрос. В нашей семье мужчины никогда не повели бы себя иначе.

– Но вы же уехали за кордон, – напомнил Павел Иванович без малейшей тени ехидства.

– Знаете как бывает? Открыл дверь, подул сквозняк, и все листки со стола выдуло в окно. Я даже не помню, что послужило пусковым моментом. Доверчивость, наивность… Папаша у нас человек неискушенный в подобных вопросах. Кто-то из знакомых уехал и расписал ему в письме, какой там порядок, какие перспективы, он и поддался. А я был мал тогда. Меня не больно-то и спрашивали. Рассказали мне красочно, что там нас ожидает интересная жизнь, я и побежал, разинув рот. А там ничего красочного, тем более интересного. Работа для денег, чужая речь, которая не сразу далась. Жались мы к таким же русским эмигрантам, а их в Канаде хватало с Украины… И начали только просаживать деньги, потому что там за каждый чих надо платить. – Он взглянул на собеседника с интересом, словно о чем-то вспомнил: – А что вы сказали о неизбежности войны? Кто с кем? Вроде бы Гражданская окончилась. Коммунисты повернули вспять несущуюся в пропасть Россию, взяли все под контроль. Сейчас НЭП, и все, кажется, налаживается… Или я неправ?

– Вы жили за границей. Видели тамошнее отношение к русским? Не слишком дружелюбное.

– Когда как, – не согласился Григорий. – Люди везде разные.

– Вы знаете историю российскую. Никогда не оставляли нашу страну, пытались завоевать. Так ведь? А теперь что? Немцы сейчас только сил наберутся и двинутся вновь, да и другие. Ведь как вши на истощенного, голодающего человека ринулись интервенты со всех сторон, когда у нас началась Гражданская, со всех портов в Россию лезли. Немцы сунулись в Киев – мать городов русских. Американцы на Дальний Восток и так далее, и так далее… Вытеснили мы их. Но лицо-то и намерения свои они обозначили четко. При любой возможности, при любой нашей слабости пойдут на нас войной. Но теперь уж не только газом травить будут, как в Мировую, а война моторов предстоит – техника-то шагнула вперед. А те же немцы славились своими талантами в изготовлении механизмов. Самолеты, опять же… Готовиться нужно к худшему. Война будет на новом витке большой и затяжной.

– Вы же заводской инженер, а рассуждаете как военный, – хмыкнул Григорий.

– Я вижу, к чему все идет. У нас на заводах много немецких специалистов… Вы же отстали от наших реалий, – спохватился он, увидев недоумение на лице Григория и пояснил: – Теперь, чтобы поднять нашу экономику, привлекают иностранные капиталы. Создаются так называемые концессии. Немцы и другие иностранцы нам оказывают помощь в организации работы, привозят станки, собирают, обучают, как их обслуживать. Ну и получают прибыль в несколько сотен процентов: пятьсот – шестьсот как минимум. Там сложная схема, в том числе чтобы избежать исков от иностранных хозяев заводов, предприятий из-за национализации. Советская Россия пытается наладить взаимоотношения с зарубежными акционерами, не прослыть пиратским государством. А немцам эти концессии позволяют обходить ограничения по Версальскому договору. Японцы, британцы, китайцы – все здесь. По добыче угля, нефти и газа. Вот только их шпионы тоже оказались здесь под видом инженеров и специалистов. Мы слишком открыты и вынуждены так вести себя, поскольку обескровлены войной, обескровлены финансово и людскими ресурсами.

– Звучит грустно, – вздохнул Григорий, снова взглянув на красавицу Елену, стоящую у окна. – Но может, все не так пессимистично, как вы описали?

– Все еще гораздо серьезнее. – Павел Иванович поднялся с дивана, где они сидели с Григорием. – Позвольте откланяться. Если пожелаете, мы с вами возобновим этот разговор, но не в этой фривольной обстановке. Под пластинки граммофона все звучит легко и непринужденно, даже трагические слова.

Григорий посмотрел ему вслед. Павел Иванович пересек гостиную, пожал руку хозяину и вышел. Хотел было Григорий снова поглядеть на Елену, но так и замер, глядя на темный дверной проем, где скрылся Павел Иванович. Чувство опасности нахлынуло с новой силой. Он оглядел гостиную, и ему показалось все фальшивым: и эти люди, читающие никому не интересные стихи, завидующие друг другу, и эта музыка – осколок его былой аргентинской жизни, сгоревшей, как фейерверк, быстро и с треском, Елена, строящая ему глазки… Он последовал к выходу, не желая более оставаться здесь в духоте.

У входа дорогу ему пересек Миронов, нервный и напряженный. Григорий подумал, что он кокаинист, слишком уж дерганый.

– Гриша, хотел тебя предостеречь…

– От чего?

– От кого. Этот человек, – Миронов махнул себе рукой за плечо на входную дверь, за которой несколько минут назад скрылся Павел Иванович, – может быть опасен.

– Так он же твой гость! Приятель… – не так уверенно добавил Григорий.

– Я его практически не знаю. Меня попросили, чтобы он сюда пришел.

– Кто попросил?

– Это неважно, – быстро ответил Миронов. – И вообще, если ты продолжишь с ним общение, то лучше к Елене не приходи. Уж извини за прямоту.

Григорий ступил на пыльную московскую улицу, запах навоза из ближайшей конюшни нанесло душным облаком.

* * *

Григорий вышел на крохотное скрипучее крылечко дома в Кунцево. Гремела гроза, над лесом за речкой висела сизая пелена идущего там дождя, он надвигался неумолимо, гоня перед собой пыльный душный воздух, наэлектризованный, густо пахнущий озоном и яблоками белый налив. Когда первые капли расплылись по ступенькам крыльца темными пятнами, громыхнуло прямо над крышей и старым дубом, река, которая виднелась с крыльца, пошла волнами и рябью, а Григорий испытал облегчение после сегодняшнего удушающего дня и впервые после приезда в Россию почувствовал себя дома.

В душе поднималось торжественное чувство, волновавшее и подбиравшееся слезами к глазам. Ему хотелось лечь прямо на тропинку, ведущую к покосившейся калитке, и обнимать землю, срастись с нею, укрепить ее как корни сосны, росшей на пригорке у реки. Огромные узловатые корни пронизывали весь холм насквозь. Если бы все так хотели и могли…

Увиделись с Павлом Ивановичем они около парка, у ворот на скамейке. Именно там Берзин назначил встречу Григорию. И там же, под нависающей над ними ивой, под предгрозовым чернильным небом, сказал, что давно присматривается к Григорию и хочет предложить ему служить России. Работать в военной разведке после прохождения краткого курса спецобучения. На большее у их страны теперь нет времени. Нужно спешить и готовиться к войне.

Григорий сам удивился, услышав свой взволнованный голос:

– Конечно, я согласен.

Он не мог ожидать такого предложения, даже не догадывался, что подобное возможно, но только теперь понял, что все это время после приезда существовал словно во сне, подспудно ожидая чего-то подобного, – перемен он ждал всем сердцем. Как все молодые люди, которым весной неосознанно хочется бежать сломя голову, неважно куда, неважно зачем, но будоражат запахи и звуки весны и просто хочется бежать. Теперь уже середина лета – и в прямом, и в переносном смысле, – яблоки стучат по ночам, падая на землю. И ему нужна определенная зрелость, степенность, осмотрительность. А все же нестерпимо хотелось бежать, совершать поступки, пока есть силы, желание и необходимость их совершать.

– Вы понимаете, что с этого дня вы не будете себе принадлежать? Вас будут звать по-другому, у вас будет другая судьба или даже судьбы, в зависимости от легенды. Вам придется рисковать жизнью ежечасно, жить в напряжении, осторожно, тихо, незаметно. В разных странах мира, с разными заданиями…

Григорий кивнул, пытаясь свыкнуться с услышанным. Слова собеседника свинцовым грузом медленно опускались на дно его души. Осознание придет позже, как и тяжесть, которую он будет нести на своих плечах долгие годы.

– Тогда еще раз представлюсь. Меня зовут Ян Карлович Берзин, – вдруг сообщил его визави. – Но можете называть меня как прежде, Павел Иванович. Во всяком случае, для других – для всех ваших друзей и близких – пусть будет так. И о вас никто ничего теперь не должен знать лишнего.

Спустя полгода Мануэль Родригес через несколько других европейских стран добрался до Франции со своим первым заданием…

1922 год, Советская Россия, г. Москва

Поезд из Новороссийска прибыл на Казанский. Вокзал еще достраивался, но временный деревянный уже сломали. В облаках паровозного пара сновали пассажиры и грузчики в белом фартуке под ремень. Григория никто не встречал – конспирация соблюдалась и на родине. Он отправился в особняк на Гоголевском сразу же с вокзала, как и было оговорено год назад, когда уезжал во Францию.

Едва он зашел в прохладу здания Разведупра, его тут же проводили до кабинета Берзина, при этом по дороге он ни с кем не увиделся в коридорах, понимая, что об этом позаботился Ян Карлович. Уже в предбаннике кабинета его встретил сам замначальника по агентурной работе, он тепло поприветствовал разведчика и пожал ему руку.

– Рад, что все обошлось, Григорий Петрович. Будем теперь разбираться что к чему. Придется выдержать ряд неприятных опросов, ну вы же понимаете. Я вас предупреждал об этом в самом начале. Проходите. – Он провел его в кабинет, а сам сказал сотруднику, который выполнял на тот момент функции секретаря: – Миша, проследи, чтобы никто с ним не встречался, он побудет у меня некоторое время, а потом пусть сядет в четырнадцатой комнате. Никого к нему не пускать.

– Опрашивать вас будут в ИНО ГПУ, – продолжил он, когда за секретарем закрылась дверь. – Когда вы уезжали во Францию, это еще называлось ИНО ВЧК. Контрразведка.

– Погодите-ка, Ян Карлович, а как же Особый отдел? Когда я уезжал, был ведь Особый отдел…

Берзин оглянулся на массивную дверь кабинета.

– Сейчас все проверки военных разведчиков переложены на плечи оперативных сотрудников ИНО.

– С чем это связано? – невольно понизив голос, спросил Григорий. – Я слышал о Кронштадтском мятеже… На Западе, как вы понимаете, эта история раздувалась с определенным пропагандистским задором.