Лариса и Юлька танцуют. Юлька – курносенькая, строгая и победоносная, от кавалеров нет отбоя. Лариса вся опущенная, смотрит, танцуя, в одну точку. Павел Петрович ушел домой… Если бы не Юлька, отозвать бы тогда в передней Ларису и шепнуть: очень тебе надо на танцы, пойди с ним погулять, или здесь посидите вдвоем… Юлька запретила давать советы. Не получится у них ничего. Бог с ним, только Ларису жалко… В зале тысяча человек, оркестр, серпантин, маски…

Все на глазах, кроме одного.

И песня замолчала в ней, когда она вернулась к своему горю.

А почему, собственно, сейчас не поехать в Дом техники? Еще не поздно, концерт продлится часов до четырех…

Поеду!

Откуда-то пятнышко на блузке, надо переодеться.

Надену не костюм, в костюме я каждый день, надену синее платье.

Она уже шла переодеваться, но зазвонил телефон на столике в столовой. Голос Чуркина:

– Дорофея Николаевна? С Новым годом! Дорофея Николаевна, я тебе желаю всякого счастья!.. Что говоришь? Не слышу: шумно… У меня Акиндинов рвет трубку.

Голос Акиндинова:

– Ты что это засела дома? Стареешь, Дуся!

– А я сейчас приеду.

– Ну, молодец. Давай. Машину пошлем. Тут у нас дым коромыслом.

– Слышу, что дым коромыслом.

– То-то. Ну, мы ждем. Машина сейчас будет. Выходи.

Вот как хорошо, все приглашают, никто не забыл.

«Синее платье, значит, и кружевной воротничок…»

На улице перед домом зафырчал автомобиль. В черных окошках вспыхнул и погас свет фар. Уже за нею? Так скоро? Не может быть.

Опять блеснул свет и опять погас. Фырчанье смолкло. Хлопнула автомобильная дверца.

Как будто не все дверцы хлопают одинаково. Ну, остановилась перед домом чья-то машина – не из Дома техники, для той рано, – что тут необыкновенного? По каким же приметам Дорофее вообразилось вдруг, что эту дверцу захлопнула любимая рука?

Она бросилась и припала к черному окошку.

Не разглядеть бы ничего из светлой комнаты, если бы не снег. На белом снегу видно: стоит машина. Под окном мелькнула фигура, проскрипели шаги, и с той стороны, за стеклом, приникло лицо… Как птица, пролетела она через переднюю и веранду и распахнула дверь прежде, чем он успел подняться на крылечко.

– Пойдем, пойдем! – говорила она бессвязно и горячо, обнимая его. – В столовой, – сказала она так же бессвязно, когда он хотел снять пальто в передней, – в столовую, там теплей…

Вошли в столовую. Он медленно разматывал шарф, а она стояла близко, закинув голову, и смотрела на него.

– Ты похудел. Почему ты похудел?

– Кто дома?

– Никого. Тетя Фаля, она спит… Разбудить?

– Ну, вот еще. А отец?

– Никого нет, только я.

– Удача, – усмехнулся он. – Пировала? – он увидел розовый кружочек конфетти у нее в волосах.

– Да, были гости, ушли…

– Что ж мало пировали?

– В клуб пошли, на танцы. Молодежь была.

– А!

Он не спросил, чьи же это были гости; не спросил ничего про Ларису и Юльку. Он считал их виновницами своих семейных неприятностей – бывшую жену и девочку-сестру, которая подняла бунт против него.

Он пошел по комнатам, Дорофея за ним. Он открывал двери и заглядывал в каждую комнату, заглянул даже к спящей тетке Евфалии. Чего он искал? Оживлял ли в себе воспоминания, грустил ли о том времени, когда он тут жил, заласканный и забалованный?

– Генечка, ты, наверное, хочешь есть.

– Есть? Нет… Тебе все кажется, что если я не дома, то вечно голодный хожу, да?

Он спросил это тоном ласкового снисхождения. Каждую получку она посылала ему часть своей зарплаты, и если получка задерживалась на день-два, она волновалась – как там Генечка, не сидит ли без денег. Ей постоянно казалось, что он недоедает, что у него, должно быть, прохудилась обувь и не на что купить новую…

Она ревниво оглядела его. Костюм еще совсем хороший, и новая рубашка, сиреневая, с дымчатой полоской.

– Тебе идет эта рубашка, – сказала она и пощупала шелк – искусственный или настоящий.

– Честное слово, – сказал он, – я только для того и заехал, чтобы посмотреть на тебя, на одну тебя, можешь быть уверена.

Да, к несчастью, он ни к кому не привязан, кроме нее.

– А выпить?.. Там, кажется, осталась вишневая наливка.

– Я пил шампанское и еще что-то.

– Где?

– У знакомого тут одного. Заехал, у него встреча…

– Весело было?

– Ну, что за весело. Так – посидели, покрутили патефон.

Ему никогда не было весело.

– Ты надолго?

– До понедельника. Хотел у этого типа – где я сейчас был – выяснить насчет одной работы.

– Опять?

– Что значит «опять»?

– Опять на новую работу?

– Ты посиди-ка в той дыре, где я сижу, – сказал он, повысив голос, – да отбарабань там четыре месяца!..

– Четыре месяца! Геня! Какие же это сроки…

– Да, конечно. Всю жизнь там просидеть.

Она сказала:

– Для того и сидят люди в таком месте, чтобы оно перестало быть дырой.

– Чего ж ты не сидела в дыре? Сбежала из дыры?

– Когда это было – тридцать лет назад.

– Какая разница!

– Громадная разница. Ты великолепно понимаешь. Если бы я жила там сейчас…

– Пожалуйста, живи, если хочешь. А я не хочу.

Она опустила голову. Все слова были сказаны в свое время, и всё как об стену горох.

Он сказал с прежней снисходительностью:

– Что мне с тобой делать? Только встретимся, ты сразу со своей агитацией.

Она испугалась, что он уйдет.

– Ну-ну. Расскажи, как живешь. Из твоих писем ничего не видно.

– А какая там жизнь. Лес да снег.

– Общежитие у вас, говорят, приличное.

– Муравейник… Я не в общежитии, на частной квартире. У главбуха, – сказал он с усмешечкой, – он бы не сдал, да есть дочка, как не сдать… У них и столуюсь. Ничего кормит дочка…

– Ну, прекрасно, – сказала она с тоской, – значит, в смысле быта все нормально. Товарищи есть?

– Товарищи… Каждый думает – как бы выдвинуться. С одним вроде подружился, излияния его слушал… Изливался, изливался, потом как разнес меня на собрании!

Ни одного слова понятного. Сидят мать и сын, и оба говорят по-русски, а она его не понимает, как будто он свалился с Марса и разговаривает на марсианском языке.

– Может, он разносил за дело?.. И знаешь – я, откровенно говоря, ничего не имею против того, чтобы ты тоже выдвинулся. Что значит в наше время выдвинуться? Заработать уважение общества…

– Опять двадцать пять. Приехал, называется, повидаться с матерью…

Громко позвала автомобильная сирена.

– Это за мной! Я и забыла… Выйди, скажи, что я не поеду… Нет, постой, я сама, ты простудишься без пальто!

Она вышла к водителю, поздравила его с Новым годом и сказала: «Извините, не могу поехать…»

На улице потеплело. Шел снег. Крыша Гениной машины уже побелела. При виде этой машины, стоявшей чуточку накренясь на мостовой, у Дорофеи возникла новая тревога.

– Геня, знаешь что – надо поставить машину во двор.

– Зачем? Ключ у меня.

– Вдруг уведут, тогда что?

– Не уведут. Ворота открывать – целое дело.

– Я открою.

– Да не стоит, мать. Ничего не случится. Я скоро поеду.

– Чья это машина?

– Директорская.

– Он разрешил взять?

– Без разрешения из гаража не выпустят.

– И он знает, что ты уехал за двести километров?

– А какое его дело?

– Если ему завтра понадобится машина?..

– Черт с ним, обойдется «эмкой». Такое хамло, ты бы видела…

Он лежал на ее постели, на покрывале и кружевных накидках, свесив ноги и закинув руки за голову.

– Вот когда шампанское начинает действовать…

– Постлать тебе постель? Разденься и спи. Ты устал.

– Нет, я так… – пробормотал он. – Я немножко…

Что-то еще надо сказать, о чем же она забыла ему сказать…

– Да! Геня!

– А?

– Тебя сегодня спрашивал Саша Любимов.

– Сашка? Что ему?

– Не знаю, просто спрашивал… Генечка, у тебя и там все кончено?

Он зевнул.

– Да нет, зачем же. Она – ничего… Беспокоится?

– Должно быть.

– Я сейчас к ней. По крайней мере без… нравоучений…

Он спал.

Она сидела возле него, сцепив пальцы на колене.

В спаленку падал свет из столовой. Полусумрак скрывал то, что было некрасиво в лице Геннадия, – невыразительность, равнодушие, распустившиеся во сне губы, капли пота над верхней губой… Дорофея видела только то, что красиво: прямой профиль и прямую линию бровей под высоким лбом, темно-русые волнистые пряди на подушке и большие веки, за которыми, казалось, скрываются умные и гордые глаза. И, горюя о нем, о его неустроенной жизни, она не могла не любоваться им.

В окраинной ночной тиши еле уловимо – скорее угадываешь ее, чем слышишь, – звучала музыка. У соседей включено радио. Люди празднуют. Праздник по всей родимой земле, музыка в домах и в эфире.

Глава вторая. Темная девка

В анкетах, в графе «социальное происхождение», Дорофея писала: «Крестьянка, середнячка».

«Место рождения: село Сараны».

Это в двенадцати километрах от железной дороги. Теперь там шоссе и ходит автобус, и есть телефон, и лекторий, и трансляция из Москвы и из области, а когда Дорофея была маленькая, даже школы не было. Иной раз вечером – уже темно в избе и велено спать – заиграет на улице гармонь, Дорофея спрыгивала с полатей, босиком перебегала впотьмах через избу, льнула к окошку. Из-за перегородки раздавался окрик матери:

– А ну, на место!

Дорофея нехотя взбиралась на полати. Лежала и слушала, как удаляется гармонь: тише, тише… И нет ничего. Тишина огромная, неподвижная. Все умертвила, приказала: не надейся, ничего не будет… Господи, господи, хоть бы случилось что-нибудь. Хоть бы волки повыли, что ли. Иногда они подходят к околице, воют; тогда мычит и мечется корова и овцы поднимают возню за стеной, во дворе… Да есть ли что на свете, кроме села Сараны? Или мы одни между землей и небом? Голос человечий, запой, закричи или хоть выругайся! Чтоб не так пустынно, не так скучно было Дорофее!

Но вот далеко, далеко, далеко – слышится или мерещится: тук-тук-тук… тук-тук-тук… Может, это сердчишко твое стучит? Нет! Вон опять: тук-тук-тук… – уже отчетливей и ближе. Это поезд проходит за лесом, он еще бог знает где, но идет к нашей станции, я услышу, как он загудит, подходя. В поезде едут люди, всякие люди едут во всякие места, мы не одни на свете! Окна у поезда светлые; свет бежит по снежным лапам елей, протянутым к дороге; бежит, бежит – не поймаешь, не остановишь… Вон – загудело: ту-тууу! – легко и неспокойно… Хорошо! Вырасту большая и поеду на поезде…

Кое-что интересное иногда случалось все же. Вот, например, какую однажды историю нечаянно услышала Дорофея, и не про кого-нибудь, а про отца и мать. Бабы, разговаривавшие между собой, не знали, что Дорофея тут, поблизости; а она слушала, притаясь и обмирая. Вы подумайте: мать крысиный яд пила. Из-за отца. Полюбила его, а он жениться ни за что; она и выпей яд. А он был гуляка и изменщик, однако испугался и женился. Дорофея родилась после свадьбы через четыре месяца. «Здорова будет, – заключили бабы, – хорошая порода, ничто их не берет». Дорофея несколько ночей заснуть не могла – воображала, шептала, переживала эту старую историю.

Один раз отец пошел на охоту с Фролом, соседом. Много ли они выпили и из-за чего поссорились, неизвестно, только отец вернулся избитый, в синяках и крови. Мать поливала водой его всклокоченную голову, положила ему примочку к носу и одно сказала:

– Шли на охоту – попали на гульбу, эх, охотники!

Он не отвечал, стонал и сплевывал. От него густо пахло сивухой. Дорофея смотрела во все глаза. Она не ужасалась и не осуждала: отец гулял, стало быть – веселился; а кровь, стало быть, плата за веселье. Что-нибудь должно случаться, без этого как жить?

Подружка прибежала впопыхах и сказала Дорофее:

– Твой папка дяде Фролу глаз вышиб, айда смотреть?

– Айда! – сказала Дорофея.

И они побежали смотреть на Фрола.