Джулия Филлипс: Медведь

Посвящается Алексу и двум нашим любимым медвежатам

– Бедный медведь, – сказала мама. – Ложись у огня, только смотри не подожги себе шкуру.

Потом она позвала дочерей:

– Беляночка, Розочка, выходите, медведь вас не тронет, он хороший.

Тогда обе девочки вышли, а потом ягненок и голубка тоже потихоньку подобрались ближе и перестали бояться зверя.

Медведь попросил:

– Дети, стряхните снег с моей шкуры, – и они принесли метлу и вычистили ему шкуру. Медведь растянулся у огня и довольно заворчал. Вскоре сестры совсем осмелели и начали дразнить косолапого гостя. Они дергали его за шерсть, упирались ногами ему в спину, тянули его то туда, то сюда или шлепали прутиком, а когда медведь рычал, девочки смеялись.

Братья Гримм

Julia Phillips

BEAR

Copyright © Julia Phillips, 2024

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав

Карта выполнена Татьяной Гамзиной-Бахтий

© М. В. Синельникова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

1

Паром из Фрайди-Харбор делал четырнадцать рейсов в день между островами канала Сан-Хуан. По выходным – пятнадцать. Каждый рейс длился как минимум шестьдесят пять минут. Слишком долго. Все это время – в туристический сезон по нескольку часов в день – Сэм готовила кофе для людей, которые обращались с ней, как с быдлом.

Словно Золушка, отделявшая горох от чечевицы, Сэм оставалась такой же невидимкой, выполняющей бессмысленную работу, но никакого принца не ждала. На пароме она насмотрелась на этих принцев – всяких богачей с проседью в волосах и безупречными улыбками, над которыми поработали стоматологи. А на автозаправках Сан – Хуана регулярно блистали знаменитости и айтишные миллионеры из Сиэтла, прилетавшие на остров на частных самолетах. Сэм они не замечали и никогда бы не заметили. А ей, несмотря на молодые годы, хватало опыта, чтобы понимать, на кого можно рассчитывать, а на кого нельзя, кому стоит доверять, а кого приходится терпеть, чтобы было чем платить по счетам. Перед ней целыми днями толпились широкоплечие мужчины, но толку-то? Только Элена вытащит ее отсюда. Они спасут друг друга.

Рабочее место Сэм представляло собой маленькую коробку внутри большой: киоск с напитками и закусками в центре большой столовой с рядами ламп дневного света под потолком и небьющимися окнами. За окнами бежали волны, плыли облака, иногда появлялась пристань. Уходили одни пассажиры, приходили другие. Берег за окном уплывал вдаль. Люди в столовой орали на своих детей, чтобы те не хулиганили. Строили амбициозные планы на отпуск: может, поплавать на каяках? или пойти собирать на пляже вынесенные морем предметы? а может, на лавандовую ферму съездить? Они смотрели сквозь Сэм на витрины с едой и спрашивали: как вообще эти фасованные булочки с корицей, ничего? Сэм говорила, что ничего. Врала. Да и неважно, рекомендовала она булочки, советовала взять крендель или, допустим, предупреждала, что во время качки не стоит брать чаудер, – все равно редко кто из туристов бросал чаевые в банку на прилавке, на которой висела бумажка с призывом проявить доброту и щедрость.

В глубине души Сэм даже не очень-то и винила отдыхающих. Она столько работала в сфере обслуживания, что у нее тоже отвалилась щедрость. Осталась одна рутина. Сварить кофе. Выбросить гущу. Взять еще пакетиков с сахаром, а то почти закончились. Пережить очередную смену.

Сэм получала двадцать четыре доллара в час за то, что плавала по серым водам и продавала упакованное в пластик печенье и пакетики чипсов. На десять баксов больше минимального заработка – по баксу за каждый год, который она провела, отдавшись на милость Министерства транспорта штата Вашингтон. Не самые плохие деньги, если брать регулярные смены, но пока что на нормальную жизнь заработать не получалось.

Лет десять назад, когда Сэм только окончила школу, она воображала, как начнет получать приличные деньги. Как они наконец хорошо заживут. Элена оплатила ей курсы торговых моряков, чтобы Сэм устроилась на паром: солидная работа на государство, с бонусами, пенсией и медстраховкой, которая покрывает всю семью. Но государство Сэм не наняло, даже на собеседование не пригласило. Ни одна из тогдашних ее надежд не сбылась. Элене с трудом удалось пристроить младшую сестру в гольф-клуб, где она сама работала. Тамошнему начальству новенькая не нравилась, и они ей тоже, а члены клуба нудили всем подряд про свою игру в гольф и жаловались, что им как-то не так смешали коктейли. Когда на паромах наконец открыли службу питания, это было как чудо: Сэм имела и опыт работы, и удостоверение торгового флота. Элена вздохнула с облегчением. На эту работу Сэм взяли и платили нормально. Жизнь обрела свой ритм, а потом грянул ковид, пассажирские рейсы отменили, службу питания закрыли, и два года Сэм сидела без работы.

Два года дома. Два года без перспектив. Клуб уже обратно ее не взял: мол, им и Элена-то едва по средствам. Туристов стало меньше. Вокруг Сэм видела кофейни, переходившие на укороченный график работы, летние дома, в которых становилось меньше уборки, и дорогие рестораны, куда ее бы все равно не взяли, потому что она не особенно умела ладить с людьми, плюс зубы у нее были в паршивом состоянии. Когда закончилось пособие по безработице, Сэм стала проходить за деньги онлайн – опросы, но они тоже не то чтобы нормально оплачивались – может, пара баксов за час работы. Она возила маму по врачам, сидела на парковках, тыкая в маркетинговые вопросы на экране телефона, и получала причитавшиеся ей крошечные деньги.

Эти два года они кучу вещей оплачивали с Элениной кредитки. Шесть с половиной тысяч долларов в сумме, а с процентами получалось уже почти одиннадцать. А потом еще зимой сломалась машина, а мамино лекарство подорожало. Когда в апреле объявили, что на государственных паромах снова открывают службу питания, Элена уронила голову на кухонный стол, и Сэм спросила:

– Ты чего, плачешь?

Сестра подняла голову. Вид у нее был измученный, но глаза сухие.

– Нет, – сказала она, а потом добавила: – Слава богу.

Сэм никакой причины благодарить Бога не видела. Прошло уже больше месяца с тех пор, как она вернулась на камбуз, но семья по-прежнему еле-еле сводила концы с концами. Сэм до сих пор отвечала на опросы, хотя иногда даже это не удавалось: паром отходил от очередного острова, и связь исчезала прежде, чем Сэм успевала закончить опрос. Туристы отвлекали ее дурацкими вопросами про племя ламми, будто у нее есть время ходить на церемонии запуска каноэ или изучать историю Сан-Хуана. Элена тем временем пыталась откладывать на черный день, оставляя на холодильнике свои чаевые, пахнущие жиром гамбургеров с клубного гриля, но черные дни случались регулярно, и эти деньги приходилось тратить. Все, что они с сестрой зарабатывали, утекало на налоги, счета и мамино лечение.

Сил уже не хватало. Изнурительная тягомотина, каждый день с утра до вечера. Где бы они ни работали, сколько бы ни получали, так все и будет, пока они остаются на острове. Сэм давно говорила Элене: если они хотят жить нормально, придется переехать. Сестра и не спорила. Тут даже обсуждать было нечего: обе знали, что уезжать надо.

Теперь Элена просто занудствовала по поводу деталей. Наверное, старшим сестрам полагается быть практичными. Она говорила: чтобы уехать, надо отложить денег, а у нас нет сбережений. Надо оплатить то и это, и еще вон то, и…

Фрайди – Харбор теперь был позади Сэм. А потом впереди. И снова позади. Паром шел по каналу наперерез волнам, кружа, как по орбите, вокруг центра крошечного мира, в котором обитала Сэм. Над водой носились черные птицы. Острова архипелага казались бесконечной цепочкой курганов из зеленого бархата. Вдоль берегов высились сияющие белые здания. Много лет назад, когда Элену еще не зациклило на проблемах логистики, она сказала Сэм, что один способ выбраться отсюда у них есть. Дом. Если продать дом, то наконец наступит лучшее будущее.

Сам по себе дом был крошечный, на две спальни, и уродливый. Стены его были обиты винилом, как делали тогда, в семьдесят девятом. Бабушка купила коттедж на выплаты после смерти дедушки. Наверное, она думала тогда, что таким образом вытащит семью на уровень среднего класса, но вышло по-другому. Недвижимость висела у них на шее тяжелым жерновом. В этом доме умерла бабушка, в этом доме мама родила Элену и Сэм. Тем временем здание старело. Плинтус на лестнице отходил, персиковая краска на стенах облупилась. Плитка в душевой треснула, так что вода просачивалась под нее, приводя к гниению и портя то немногое, что им оставила бабушка.

Но, несмотря на ужасное состояние, все равно это была недвижимость на живописном острове Сан-Хуан. К дому прилагались шесть акров заросшей лесом земли в пяти милях от города. Земля – вот что стоит денег. Сейчас она для них бесполезная обуза, но однажды кому-то очень пригодится.

Все детство у сестер была общая спальня – до самых летних каникул перед последним учебным годом Сэм. Элена как раз окончила школу и перебралась спать в гостиную. В восемнадцать она еще не была такой уравновешенной и практичной и куда охотнее болтала с Сэм о том, есть ли у них шансы исполнить свои мечты. Как-то поздно вечером, когда Сэм вышла посидеть с Эленой перед сном, та сдвинула подушку и одеяло, они устроились на диване, и старшая сестра изложила младшей план их дальнейшей жизни.

Мама тогда уже стала брать меньше смен в салоне. Она тяжело дышала и жаловалась, что на грудь что-то давит. Элена заметила, как она устает, как слабеет, и поняла, что маме без них не обойтись. Значит, они останутся, сказала Элена сестре. Будут ухаживать за матерью, как та ухаживала за бабушкой. А потом, когда ухаживать станет не за кем, они получат дом в наследство, продадут его и на эти деньги устроятся в другом месте. Там, где можно жить как хочешь. Меньше пахать, больше веселиться. Дать себе волю быть самой собой.

Той ночью Элена предположила, что матери осталось года два. Ну максимум пять. И надо провести это драгоценное время рядом с ней.

Сэм пересчитала, сколько лет прошло после того разговора, и ее тряхнуло так, будто волна ударила в бок. Ей уже двадцать восемь, Элене почти тридцать. А мама до сих пор жива, и дочери ей нужнее прежнего.

Иногда Сэм казалось, что тот момент, когда они подростками сидели на диване в гостиной за занавеской, которую Элена прибила к потолку, чтобы хоть как-то отгородить свое спальное место, – вот тогда и был их лучший шанс уехать. Такие мысли приходили ей в голову, когда пассажиры не оставляли чаевых, когда море было неспокойным или паром задерживался. Но потом, подумав еще, она осознавала, что Элена тогда была права. Без мамы они бы уехать не смогли – кто за ней будет ухаживать, как она справится без дочерей? А мама уезжать не хотела, особенно когда разболелась. Если не считать визитов к врачу, она в основном проводила время в постели с максимально доступным удобством, в собственном доме, где вырастила дочерей. И что, они увезли бы ее отсюда, убедили продать дом и землю и начать все сначала неведомо где? Ничего бы не вышло. Невозможно.

Дурацкие фантазии, в общем. Элена все четко разложила по полочкам. Единственная надежда – это наследство. Пятьсот тысяч долларов, так она прикинула той ночью в гостиной. У них под ногами земли на полмиллиона. Когда-нибудь недвижимость перейдет к ним, и тогда наконец наступит то будущее для их семьи, о котором наверняка мечтала бабушка. Придет конец работе в обслуге, жизни, построенной вокруг графика смен, вечным мучениям. Они последний раз переплывут через канал.