Яков Шехтер: Царь, царевич, сапожник, бунтарь

Памяти моей матери, Ирины Давидовны Кравчик

Оформление обложки: Студия графического дизайна FOLD & SPINE

Издание подготовлено при участии Литературного агентства «Флобериум»

© Я. Шехтер, 2025

© ООО «ФОЛД ЭНД СПАЙН», обложка, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

АЗБУКА®

Глава первая
Бирзула и ее обитатели

– Гирш, перестань пялиться в окно! – Голос меламеда дрожал от возмущения. – Ну что ты там заметил? Неужели обнаружил что-то новое?

Гирш шмыгнул носом и пожал плечами. Разве он мог сказать меламеду, что клубы паровозного дыма, поднимающиеся над вокзалом Бирзулы, пробуждают в нем мечты о будущем? И какие мечты! Похожие на сладкие сны, на несбыточные призраки. Впрочем, призраки и без того всегда были с ним – тени матери и отца постоянно сопровождали Гирша.

– Ну-ка повтори то, что я сейчас сказал, – грозно велел меламед.

– У всякой вещи есть внешняя оболочка и заполняющая ее суть, – забубнил Гирш. Прекрасная память позволяла ему запоминать все, что говорил меламед, даже если внимание было поглощено чем-либо иным. – Наполнение – это свет Всевышнего, дарующий жизненность всему сущему. Бывает, что связь со Всевышним нарушается и вещь падает вниз.

– Что значит нарушается, как падает и куда вниз? – более мягким тоном уточнил меламед.

– Это похоже на буквы в слове, – заученно забубнил дальше Гирш. – Если все буквы стоят на своих местах, то смысл слова понятен. Если их переставить в случайном порядке, то буквы, то есть оболочка, останутся прежними, но смысл, то есть жизненность, пропадет. Нарушение связи со Всевышним и есть потери жизненности и падение. Чем дальше от Бога, тем ниже падение. Чтобы вернуть жизненность, надо восстановить первоначальный порядок букв. В том и состоит работа человека на земле, реб Зисл. Так вы нас учили.

– Говоришь правильно, – недовольно произнес меламед. – Только смысл сказанного от тебя ускользает. Ты просто бубнишь по памяти.

Он вытащил из внутреннего кармана изрядно потертого лапсердака табакерку и стал подцеплять крышку желтым ногтем. Меламед реб Зисл, в юности видный мужчина, с годами сник и скукожился. Его лицо напоминало печеное яблоко, ярко-голубые когда-то глаза выцвели и стали цвета наволочки, пересиненной нерадивой хозяйкой. Борода поредела, от зубов остались лишь тройка самых крепких. Реб Зисл без конца припадал к табакерке с нюхательным табаком и запихивал его в нос с тщательностью и радением больного, принимающего спасительное лекарство. К нюхательному табаку меламед пристрастился по той простой причине, что курение по субботам запрещено, а нюхать – всегда пожалуйста.

Не он один был слаб на понюшку, многие евреи Бирзулы не мыслили и часа без основательной заправки носа. Считалось, будто табак очищает дыхательные органы, помогает от насморка и способствует быстрому выздоровлению от простуды и других болезней. Ну и, кроме того, доставляет немалое удовольствие, на которое так скудна жизнь в Бирзуле.

По субботам евреи в синагоге угощали друг друга из личных табакерок. Они представляли собой что-то вроде визитной карточки. Возьмешь в руки – и сразу понятно, каков хозяин.

Были дорогие табакерки с золотыми крышками и монограммами владельцев – гравированными, вытесненными, а то и литыми. Были серебряные, с затейливым рисунком, с тонким, напоминающим скань, узором из проволочек. Были деревянные, с выжженными узорами – в основном магендовидом или профилем иерусалимской башни Давида.

Стоит ли говорить, что меламед пользовался самой обыкновенной берестяной табакеркой. Он считал себя хабадником и юность провел в Любавичах, усваивая премудрости хасидизма. Зисл много раз видел Ребе, таял от восторга на его уроках, молился с ним в одной синагоге. И когда Ребе послал его в Бирзулу учить еврейских детей, он воспринял это как миссию, как высокое предназначение, указанное цадиком.

Восторги юности похожи на цветы. Они прекрасны, радуют глаза и ласкают обоняние, но мгновенно никнут под дуновением холодных ветров. С годами угас восторг, ушло радостное биение сердца, выполнение миссии превратилось в добывание куска хлеба. Скудного и горького хлеба меламеда.

Преподавание детям основ хасидизма было тем немногим, что пережило морозы суровой жизни. Через хейдер реб Зисла прошли сотни мальчишек, и он безошибочно мог определить, из кого выйдет толк, а кого надо отдавать в ученики к портному, сапожнику, столяру или булочнику. Благодаря прекрасной памяти Гиршу удалось долго водить за нос не только попечителей, но и многоопытного меламеда. Теперь, похоже, время разбрасывать камни подошло к концу.

– Тебя считают хорошим учеником, – печально, но весьма решительно произнес реб Зисл, – однако меня не проведешь. Ты не только не хороший, ты вообще не ученик. Тебе давно наскучила учеба, мысли твои заняты посторонним. Я буду вынужден поговорить сегодня с твоим опекуном. Насколько я вижу, тебе нет смысла оставаться в хейдере.

Меламед замолк и перевел взыскующий взор на Гирша. Меламед ожидал, что тот начнет возмущаться, станет оправдываться, умолять не выгонять его, возможно заплачет или хотя бы всхлипнет от горестного известия, но Гирш лишь снова пожал плечами. Ему было все равно.

Щуплый, ушастый, с несоразмерно большой головой, мелкими зубами и цепким взглядом черных глаз из-под всегда насупленных бровей, Гирш был откровенно некрасив. Бывает, что щедрость материнской любви сглаживает острые углы уродства и придает миловидность даже отталкивающим чертам. Но этой любви Гирш был лишен.

Он осиротел в шесть лет – его отец, мелкий разносчик на узловой станции, угодил под поезд, а мать через месяц умерла от горя. Легла вместе с маленьким сыном спать и не проснулась. Холод внезапно отяжелевшего материнского тела навсегда вошел в сердце мальчика.

Гиршу постоянно было холодно. Возможно, попади он к другим любящим людям, этот холод бы ушел или стал не столь пронизывающим. Но близких родственников у матери не оказалось, а братья отца разъехались по белу свету кто куда, ищи-свищи. Община взяла на себя заботы о сироте. Он получал свою порцию похлебки, сносную одежку и обучение в хейдере.

Но любить его никто не любил. Тяжело любить чужого уродца. А Гирш… Гирш не мог выговорить слова «мама» и «папа», его рот словно заклепали намертво, а горло пережали.

– Способностей на тебя Всевышний не пожалел, только они тебе как корове седло, – продолжил меламед, рассчитывая, что нерадивый ученик сломается и начнет вымаливать прощение. – Сколько языков ты знаешь?

– Идиш, иврит, арамейский, русский, украинский, – ответил Гирш.

– Видишь, есть у тебя способности! – торжествующе воскликнул меламед. – Только на что ты их тратишь? Твоя голова вместо учебы заполнена паровозным дымом.

Гирш молчал. Реб Зисл был прав по всем пунктам.

Для души и ради отдыха Гирш ходил на железнодорожную станцию. А на что, кроме поездов, смотреть в Бирзуле? На кирпичный завод, четыре лавки и корчму? Сколько раз можно озирать паровую мельницу или спасаться от пришлых, собиравшихся в Бирзуле в надежде найти работу? В ожидании найма те жили под открытым небом, ели кто что мог, а потом разбредались по окрестным деревням выполнять за гроши любую работу.

Ох и натерпелся от них Гирш! Его невзрачный вид словно притягивал желающих отвести душу. И грабили его пришлые, отбирая все, включая одежду, и лупцевали, пользуясь тем, что он не умел дать сдачи. Били не со зла, а просто так, для забавы, найдя того, кто слабее и беззащитнее. А уж дразнили жидом пархатым и плевали в лицо – без счета. Гирш убегал от них, завидев издалека, но они таскались по всей Бирзуле, и ему иногда доводилось попадать к ним в лапы.

Жалобы городовому мало помогали, тот выслушивал попечителей, принимал подношение и отправлялся наводить порядок зуботычинами и оплеухами. Способ весьма действенный, и пару недель Гирш чувствовал себя спокойно. Но потом избитые пришлые и те, кто был свидетелем избиения и знал, из-за кого осерчал городовой, исчезали, то ли найдя работу, то ли отправившись на ее поиски, и на их месте оказывались новые.

Как-то раз после очередной затрещины Гирш утащил из кухни небольшой, но остро заточенный ножик для разделки мяса и стал носить его в кармане. Случай не замедлил представиться. Пришлый вынырнул из-за угла, когда Гирш возвращался из хейдера, и ленивым движением сорвал с него шапку.

– И спинжак сымай, и сапоги, – велел хлипкий мужичонка, ростом немногим выше Гирша. Он был уверен в своей безнаказанности, небрежно покручивая на пальце шапчонку уродливого жиденка.

Гирш засунул руку в карман, крепко сжал рукоятку и, вытащив нож, всадил его в плечо мужичонки. Кровь брызнула, попав пришлому в лицо. Он уронил шапку, зажмурился, схватился за рану и заорал дурным голосом. Гирш подхватил шапку и помчался домой.

Он не высовывал нос до следующего утра, в страхе ожидая то ли городового, то ли мужичонку с другими пришлыми. Но никто не пришел. И утром по дороге в хейдер было тихо. Гирш еще несколько дней носил нож в кармане, но больше никто к нему не приставал. Пришлых не убавилось, но они перестали его замечать. Ударом ножа он словно отогнал от себя облако, притягивающее к нему желающих позабавиться.

На станцию пришлых не пускали, там было чисто, спокойно и главное – интересно. Гирш наблюдал за поездами так, как театралы наблюдают премьеру спектакля. Их прибытие и отправление вызывали у него приливы радости. Прокрутка красных колес, клубы пара, мощные очертания черных корпусов паровозов, увенчанных, словно короной, дымящейся трубой, веселое мелькание голубых и зеленых пассажирских вагонов с ласково светящимися желтыми окошками пробуждали мечты и будили воображение.

Гирш точно знал: как только он сможет – уедет из Бирзулы. Провести жизнь, уткнувшись в книгу, представлялось ему самым большим наказанием. Поэтому ему нечего было сказать меламеду

– Хорошо, – вздохнул реб Зисл. – Собирай вещи и отправляйся домой. Завтра можешь не приходить, твоя учеба закончилась.

Через день Гирша определили к сапожнику. Начав работу подмастерьем в четырнадцать лет, к семнадцати он умел чинить все – тачать мужские сапоги, женские высокие ботинки на шнуровке, туфли и легкие летние сандалии. Сапожник, реб Залмен, не мог нахвалиться.

– Хорошие у тебя руки, Гершеле. Ловкие пальцы, точный глаз. Если пойдешь дальше по сапожной части, станешь большим мастером.

У самого реб Залмена пальцы походили на толстые недоваренные сосиски, а цвет лица был как у непропеченного хлеба. Части его тела напоминали Гиршу разные блюда. Наверное, потому, что все годы работы у сапожника он ходил голодным. Харчи подмастерья были составной частью обучения, и на них Ента, жена реб Залмена, основательно экономила.

Жил Гирш тоже у реб Залмена, в сарайчике, примыкавшем к избе, поскольку негоже юноше спать в одном доме с двумя молодыми девушками. Достоинствами сарайчика были отдельный вход и стенка, примыкающая к печке. Предыдущий хозяин избы выращивал телят, поэтому в сарайчике должно было быть тепло.

– Так по какой еще части мне идти, реб Залмен? – отговаривался Гирш, с теплом вспоминая о мешочке под половицей, куда он потихоньку откладывал монеты. До восемнадцати лет получить в мещанской управе Бирзулы паспортную книжку можно было только за большую взятку. Поэтому оставалось ждать и копить деньги, на которые – эх! – он купит билет на поезд и уедет в большой город.

С накоплением шло туго, реб Залмен хоть и хвалил Гирша вне всякой меры, но жалованье сверх оговоренного вначале ни на копейку не набавлял. Оно и понятно, две дочки на выданье, и не такие красавицы, чтобы рвали из рук даже с малым приданым.