– Да, ты уже говорила. И мой тебе добрый совет: прекрати нести вздор, – произнесла миссис Харрингтон с таким видом, будто само существование Руа причиняло ей крайнее неудобство.

Руа посмотрела в сторону леса и вспомнила узкую яму, откуда выбралась только чудом. Вспомнила, как она задыхалась, как земля сжималась со всех сторон, словно стремилась выдавить из ее легких весь воздух.

Она уставилась на свои руки, испачканные в крови. Чья это кровь: ее собственная или чья-то чужая? Руа не помнила, что с нею произошло. Ее сердце забилось быстрее, кровь застучала в висках.

Что ей делать? Бежать или все же попробовать выяснить, почему все ее принимают за какую-то Эмму?

– Твое безрассудство, оно как болезнь. – Миссис Харрингтон брезгливо скривила губы. – Иди в свою спальню. Сейчас же.

Руа внутренне ощетинилась в ответ на явную неприязнь, которую миссис Харрингтон питала к собственной дочери. Ее саму это никак не касалось, но все равно было обидно.

– Можно вас на пару слов, миссис Харрингтон? – спросил пожилой джентльмен в грязном костюме и с блестящим от пота лицом. Один из тех, кого Руа видела в лесу. Он шагнул вперед, нервно взглянул на нее и застыл на месте.

– Господи, да что ж такое?! – воскликнула миссис Харрингтон, сердито глядя на Руа. – Это все из-за тебя. – Она указала рукой на мужчину, который боялся подойти ближе. – Вот последствия твоей пагубной репутации. – Она тяжко вздохнула и подошла к мужчине сама.

Руа наблюдала, как они шепчутся, то и дело косясь на нее. Она еще могла убежать и попробовать скрыться в лесу. Вода, пусть и отравленная, ее успокаивала. Ей хотелось погрузиться на глубину, почувствовать себя невесомой и безмятежной, но едва она сформулировала эту мысль, у нее потемнело в глазах. Все чувства как будто окутал холодный серый туман. Она покачнулась и рухнула в небытие.

* * *

Руа открыла глаза под оглушительный раскат грома, сотрясший всю комнату. Она уставилась в потолок со сверкающей люстрой, украшенный позолоченными завитками и крошечными розовыми цветочками. В потолок, который она видела впервые в жизни.

Она села на постели и оглядела огромную незнакомую комнату. С каждым движением глаз беспокойство в душе нарастало.

Все поверхности, кроме паркетного пола, были усыпаны все теми же розовыми цветочками. Простыни, стены, светильники, мебель – да что ни возьми. Зрелище, надо сказать, отвратительное.

Спрыгнув с кровати, Руа подбежала к высокому прямоугольному окну, распахнутому наружу. Тяжелые шторы закрывали практически всю ширину узкой рамы. На улице не было ни ветерка, лишь застоявшийся влажный воздух. Руа заправила штору за подхват с золоченой тесьмой, посмотрела на сад за окном и поняла, что близится утро. Рассветные птицы еще не пели, ведь солнце еще толком и не взошло. Да, это неосязаемое ощущение мира, замершего в ожидании, знаменовало собой наступление нового дня.

Из окна был хорошо виден лес. Воспоминания о пережитом потрясении лежали на сердце тяжелым грузом. Растревоженная не на шутку, Руа отошла от окна, совершенно не представляя, что делать дальше.

Она рассеянно провела рукой по изголовью кровати из белого дуба. Еще раз оглядела комнату, и ее внимание привлекла незаконченная картина на мольберте в углу. Это был портрет девушки с печальным лицом, рыжими волосами, бледной веснушчатой кожей и пустыми зелеными глазами. Руа подошла ближе и замерла в замешательстве. Это же ее портрет… Нет, не ее, а кого-то очень похожего. Один в один.

Как две капли воды.

Она протянула руку к холсту.

– Эмма, я так рада, что ты вернулась. Я так волновалась!

Руа отдернула руку.

В дверях стояла служанка. Мара.

– Твоя мама велела ее известить, как только ты проснешься, – виновато проговорила она и пошла звать мать семейства.

Руа присмотрелась к портрету внимательнее. Теперь стало ясно, почему ее приняли за Эмму. Сходство было поистине сверхъестественным, и Руа вдруг усомнилась: а почему, собственно, ей взбрело в голову, что она не Эмма? Она не помнила ничего из своей жизни, словно все ее существование до этой минуты было настолько унылым и незначительным, что его и не стоило запоминать. Она прикоснулась к холсту, нежно провела пальцами по нарисованным волосам. А вдруг она и есть Эмма?

Окончательно обескураженная, Руа подошла к туалетному столику, где стояло зеркало в позолоченной раме. Она очень надеялась, что увидит свое отражение, и многое сразу же прояснится.

Но ее ждало горькое разочарование.

Она выглядела точно так же, как женщина на портрете, – вплоть до рыжих с медным отливом волос и ярко-зеленых глаз, – но лицо она не узнавала. Это было лицо совершеннейшей незнакомки.

Руа оттянула высокий ворот ночной рубашки, который ужасно натирал шею. Кожа покраснела от раздражения. Она огладила себя по груди, едва не запутавшись пальцами в многочисленных рюшах, и заметила, что ее руки отмыты дочиста.

Она приподняла юбку, ощутив тяжесть плотной богатой ткани, и увидела странную отметину у себя на лодыжке. Что-то вроде закрученного в круг узора из тонких серебристых линий, как бывает на старых, давно заживших порезах. И непонятно, что это такое: то ли намеренно нанесенный рисунок, то ли просто красивый шрам.

В коридоре за дверью послышались торопливые шаги, и Руа поспешно опустила юбку, словно боялась, что ее поймают с поличным. Но зачем ей скрывать эту отметину на лодыжке?

– Эмма, моя дорогая, ты уже встала. – Голос миссис Харрингтон был мягким и ласковым, как будто это не она рычала на Руа, когда говорила с ней в прошлый раз. – Перво-наперво расскажи-ка мне, где ты была, – сказала она и махнула Маре, чтобы та села на стул у двери.

– Что значит, где я была? – пробормотала Руа, глядя на свое отражение в зеркале. Она окончательно растерялась в этой чужой, незнакомой комнате, но у нее было смутное ощущение, что здесь ее точно быть не должно.

– Что значит «что значит, где я была»? Ты исчезла две ночи назад, – нахмурилась миссис Харрингтон.

Получается, Эмма пропала примерно в то время, когда здесь появилась Руа?

– Я не помню.

Это была чистая правда, но не та правда, которая нужна им обеим.

В приоткрытую дверь заглянул кто-то из слуг:

– Миссис Харрингтон, прибыл доктор Блум.

– Мне не нужен никакой доктор, – сказала Руа.

– А небо не голубое, – усмехнулась миссис Харрингтон и вышла из комнаты.

Руа застонала и прислонилась к кровати. Все здесь чужое: комната в розовых цветочках, пышная ночная рубашка, служанка Мара. Это не ее жизнь. И как только она осознала, что так и есть, ее снова накрыло волной тревоги.

Мара поднялась со стула и поплотнее закрыла дверь.

– Сейчас придет доктор, но ты расскажи вкратце, что с тобой было? – спросила она, обернувшись к Руа.

В голосе Мары не было ни осуждения, ни злости. Только искренняя забота.

Руа хотела спросить, как такое возможно, что она заняла место совсем другой женщины и никто не заметил подмены, но решила остановиться на вопросе попроще:

– Скажи мне, где я?

– В вашем загородном доме.

– А где этот дом?

В глазах Мары мелькнуло беспокойство.

– В Конлет-Фоллс, штат Нью-Йорк.

– Нью-Йорк, – повторила Руа, закрыла глаза и попыталась вспомнить хоть что-нибудь о своей жизни. Что-нибудь, что подскажет, зачем она здесь.

Она заставила себя вспомнить женщин из того странного видения, где упоминался сестринский союз. Но картинка, которую создал ее разум, уже расплывалась; их лица теперь превратились в размытые пятна. Руа уже начала сомневаться, что это было ее видение. Возможно, она смотрела глазами Эммы? Или это был сон, просто очень реальный…

Нет. Она еще раз оглядела комнату. Все здесь казалось неправильным.

Не таким, как должно быть.

Но она помнила сильные мужские руки, что обхватили ее за талию, когда она смотрела в воду. В воду, которая обжигала всех, кроме нее. Руа закрыла глаза. Она до сих пор явственно ощущала его объятия. По спине прошла дрожь. Она даже не видела его лица. Как вообще можно было подумать, что происходящее сейчас не сон?

Руа уселась на стул у окна и принялась наблюдать за порхающей бабочкой.

Женщина на незаконченном портрете казалась укрощенной до полной покорности. Руа не ощущала себя таковой, хотя откуда ей было знать? У нее не осталось ни единого воспоминания о собственном прошлом.

Но еще больше ее беспокоило, что миссис Харрингтон не заметила ничего странного. Разве мать не должна знать свою дочь? Хотя если Руа действительно ее дочь…

Нет. Руа отогнала эту мысль. Она не будет об этом думать.

Дверь распахнулась, и вошел незнакомый мужчина с коричневой кожаной сумкой, в сопровождении миссис Харрингтон.

– Доброе утро, мисс Харрингтон. Как наше самочувствие?

Руа посмотрела на доктора, который поставил сумку на комод, отвернулась обратно к окну и закрыла глаза.

* * *

– Оставь ее, Бадб.

– И почему я должна это делать, Немайн? – Бадб протиснулась мимо нее, нарочно задев плечом.

Немайн виновато взглянула на Руа, когда к ней приблизилась Бадб. Руа внутренне ощетинилась, вся пронизанная презрением, опустошенная потерей.

– Никто и ничто не встанет между нами, сестрица. – Бадб раскинула руки, глядя на холм. – Мы трое – единственное, что имеет значение в этом мире. Я люблю тебя. Теперь ты должна понимать.

После того, что они только что сотворили… что Бадб заставила сотворить Руа?! Как смеет она говорить о любви? Руа не сдержала рыдания.

– Все, что я сделала, было сделано ради нас, – сказала Бадб. Ей так отчаянно хотелось, чтобы Руа поверила ее словам. Она прижала ладонь к щеке Руа, в золоте ее глаз бушевала, как шторм, жажда крови. – Я всегда буду тебя защищать.

Ложь. Руа резко дернула головой, сбросив руку сестры.

* * *

– Мисс Харрингтон. – Доктор тихонько откашлялся. Руа с удивлением поняла, что он стоит перед ней. – Я говорю, что вам нужно принять лекарство. И вам сразу же станет лучше. – Он протянул ей две таблетки.

– Мне не нужно лекарство. – Руа сложила руки на коленях. Сейчас все ее мысли были сосредоточены только на женщинах из видения у нее в голове. На женщинах, которые в воображаемом мире были ей сестрами.

Миссис Харрингтон сердито раздула ноздри, поджала губы и выразительно посмотрела на доктора:

– Вот видите?

Он нахмурился и кивнул.

– Она получила серьезную травму. После такого падения с лестницы некая спутанность сознания вполне ожидаема. Но я уверен, что все пройдет без последствий. Два-три дня отдыха и покоя – и ваша дочь будет в полном здравии.

– Падения с лестницы? – Руа быстро взглянула на эту невыносимую миссис Харрингтон, недоумевая, зачем она солгала доктору. – Я не падала с лестницы.

Или с лестницы упала Эмма?

– Моя дочь так сильно ударилась головой, что лишилась рассудка, – сказала миссис Харрингтон. – Я уже начинаю склоняться к мысли, что отправить ее в санаторий – единственный выход.

– Возможно, ей просто нужен покой и сон, миссис Харрингтон. Как сказал доктор. – Маре хватило смелости заступиться за Руа. – Я с ней посижу.

Миссис Харрингтон прищурилась, скривив губы, словно ее оскорбило, что Мара решилась заговорить.

– Я не твоя дочь. Я не Эмма, – с нажимом проговорила Руа. Ей уже надоело это повторять. Миссис Харрингтон ей никто и уж точно не властна над ее судьбой.

– Эмма! – возмущенно воскликнула миссис Харрингтон. – Ты моя дочь. Уж с этим ты не поспоришь.

– А я говорю, что меня зовут Руа. – Она не позволила отнять у нее то единственное, в чем она оставалась уверена. – Я не твоя дочь. Раньше мы не встречались. – Досада и бессильная ярость только усугубляли ее растерянность.

– Миссис Харрингтон, ситуация весьма деликатная. Вы должны постараться не расстраивать девочку, – предупредил доктор.

– Я здесь и все слышу, – огрызнулась Руа, и у нее даже мелькнула мысль, не швырнуть ли на пол миниатюрную вазочку, что стояла на столике у окна.