Джеймс Брэдфорд ДеЛонг: Экономическая история XX века

Следующему поколению:

Майклу, Джанне, Брендану, Мэри Пэти, Мэтью, Кортни, Брайану, Барбаре, Николасу, Марии, Алексис и Алексу

Серия «Top Economics Awards»

J. Bradford DeLong

Slouching Towards Utopia: An Economic History of the Twentieth Century

Copyright © 2024 by J. Bradford DeLong

This edition published by arrangement with Basic Books, an imprint of Perseus Books LLC, a subsidiary of Hachette Book Group, Inc. New York, NY, USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia) All rights reserved.

Перевод с английского Н. Ткачевой

© Н. Ткачева, перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Введение
Мой грандиозный рассказ

«Долгий двадцатый век», как я его называю, начался около 1870 года – с развития глобализации, появления промышленных исследовательских лабораторий и корпораций в современном их понимании. Эти перемены начали выводить человечество из крайней нищеты, в которой оно находилось десять тысяч лет с момента открытия земледелия1. Закончился «долгий двадцатый век» в 2010 году – ведущие экономики Северной Атлантики так и не отошли от Великой рецессии^[1], начавшейся в 2008 году, и не смогли вернуть прежние темпы роста. После 2010 года последовали дестабилизирующие волны политического и культурного гнева масс, ощущавших, что система больше не работает на них.

По моему глубокому убеждению, период с 1870 по 2010 год – самый значительный в истории. За эти 140 лет произошло множество событий, как удивительных, так и ужасных, но в сравнении с остальным прошлым человечества – скорее потрясающих. Это был первый век, в котором главной движущей силой стала экономика, ведь именно тогда люди покончили с почти повсеместной ужасающей бедностью.

Мой взгляд на историю контрастирует с позицией других исследователей. Например, британского историка-марксиста Эрика Хобсбаума, который сосредоточился на изучении «короткого двадцатого века» – с начала Первой мировой войны в 1914 году до распада Советского Союза в 1991 году2. Он и его единомышленники рассматривают период с 1776 по 1914 год как долгий подъем демократии и капитализма, а «короткий двадцатый век» – как эпоху потрясений, порожденных социализмом и фашизмом. Однако такая точка зрения игнорирует более важный сюжет – историю стремительного экономического роста, который начался в 1870 году и замедлился после 2010 года3.

В этой книге я рассказываю свою версию того, что же считаю самым важным в истории двадцатого века. И это экономика.

Как заметил выдающийся философ-моралист Фридрих Август фон Хайек^[2], рыночная экономика создает своего рода краудсорсинг^[3] – она стимулирует и координирует на низовом уровне решение поставленных ею проблем4. До 1870 года человечество не обладало ни технологиями или формами организации, которые позволили бы рыночной экономике поставить задачу сделать экономику богатой. Несмотря на то что рыночные экономики существовали и раньше, их роль сводилась к поиску покупателей для предметов роскоши, улучшению жизни богатых и созданию комфортного существования для среднего класса.

Все изменилось примерно в 1870-х годах, когда появились глобализация, промышленная исследовательская лаборатория и крупные корпорации. Эти новшества открыли человечеству выход из крайней нищеты. Теперь рыночная экономика могла заняться решением проблемы повышения благосостояния. Перед людьми замаячила дорога в утопию.

За этим последовало немало хорошего.

По моей оценке, среднемировые темпы увеличения того, что является ядром экономического роста человечества, а именно пропорциональная скорость увеличения моего «индекса ценности запаса полезных идей»^[4] о покорении природы и организации общества (которые были открыты, развиты и внедрены в мировую экономику), резко возросли. Если до 1870 года изменение значения индекса составляло примерно 0,45% в год, то после этой даты – 2,1% в год. Это поистине рубеж. И переход через него ознаменовал колоссальную разницу.

Рост на 2,1% в год означает удвоение экономики каждые тридцать три года. Переход от аграрного (1870) уклада к индустриальному (1903), затем к массовому производству (1936), потребительскому обществу (1969) и цифровой эпохе (2002) – все это происходило в стремительном темпе. Экономика росла и меняла общество, создавая для государства новые вызовы в управлении и обеспечении граждан.

Однако прогресс принес не только благо. Технологии использовались для угнетения, войн и диктатуры. «Долгий двадцатый век» видел самые страшные и кровожадные режимы в истории.

Многое поменялось – что-то к лучшему, что-то к худшему. Устоявшиеся порядки исчезали6. Лишь небольшая часть экономики работала в 2010 году так же, как в 1870 году. Даже знакомые процессы стали другими: выполняя те же задачи на тех же местах, люди получали гораздо меньше с учетом стоимости рабочего времени. Экономика постоянно менялась, особенно в регионах, ставших центрами роста, и эти преображения затрагивали не только производство, но и общество, политику и культуру.

Если бы мы могли сказать людям из 1870 года, насколько богаче станет человечество к 2010 году, они бы почти наверняка подумали, что мир станет раем, утопией. У людей гораздо больше богатства? Этого должно быть достаточно, чтобы решить все проблемы!

Но реальность оказалось иной: мы все еще не достигли конца пути, а возможно, вообще не видим его.

Что же пошло не так?

Фридрих фон Хайек и его последователи верили, что рынок способен решить все проблемы, и заставляли верить в это все человечество. «Рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно»^[5]. Они считали, что спасение придет не через веру, а через свободный рынок7.

Но общество это не устраивало. Оно требовало урегулирования других проблем, выходящих за рамки рыночной логики.

Пожалуй, лучше всего этот конфликт сформулировал философ-моралист Карл Поланьи^[6]: рынок признает только права хозяев собственности и игнорирует потребности тех, у кого ее нет.

Люди же с этим не согласны и считают, что общество должно учитывать их потребности и желания вне зависимости от того, есть у них ценная собственность или нет8. Иногда рынок прислушивается к их требованиям, но только если это выгодно владельцам ценного капитала9.

Поэтому в двадцатом веке многие задавались вопросом: «А мы это заказывали?» И общество требовало обновлений. Эта идея «социальной справедливости» вызывала споры. Так, фон Хайек и его сторонники отвергали ее, считая, что рынок не может ее реализовать, а попытки перекроить тот разрушат его эффективность10.

Отметим, что социальная справедливость всегда подразумевала справедливость для отдельных групп, а не универсальный принцип. Она редко была эгалитарной^[7], ведь несправедливо, когда к неравным с вами относятся одинаково. Но рыночная экономика могла обеспечить справедливость к богатым, потому что именно они были в центре ее интересов. Однако рынок не мог решить все проблемы сам: он не обеспечивал достаточный уровень исследований и разработок, экологическое благополучие и стабильную занятость11.

Организовать общество только на принципе «рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно» невозможно. Единственным надежным ориентиром должно стать понимание, что «рынок создан для человека, а не человек для рынка». Но кто эти люди – важные настолько, что ради них существует рынок? Какая его модель будет лучшей? И как решить эти споры?

На протяжении всего двадцатого века многие – Карл Поланьи, Теодор Рузвельт, Джон Мейнард Кейнс, Бенито Муссолини, Франклин Делано Рузвельт, Владимир Ленин, Маргарет Тэтчер – пытались найти ответы на эти вопросы. Они не соглашались с порядком, который продвигали Хайек и его сторонники. Так как он был не таким уж и классическим (поскольку общество, экономика и государство после 1870 года были совершенно новыми) и не совсем либеральным (ведь опирался не только на свободу, но и на наследуемый авторитет). Они требовали и чтобы рынок вмешивался меньше или работал иначе, и чтобы другие институты брали на себя больше ответственности. Пожалуй, после Второй мировой войны североатлантическая социал-демократия оказалась самым удачным компромиссом между идеями Хайека и Поланьи, но в итоге не выдержала испытания временем. Поэтому сегодня мы все еще на пути к утопии. А возможно, она и вовсе недостижима.

ВЕРНЕМСЯ К МОЕМУ УТВЕРЖДЕНИЮ, что «долгий двадцатый век» стал первым, в котором экономика сделалась главной движущей силой истории. Стоит остановиться на этом подробнее. Две мировые войны, холокост, взлет и падение Советского Союза, апогей американского международного превосходства, расцвет Китая и многое другое. Как я могу утверждать, что все это – части одной, прежде всего экономической, истории? Можно ли выделить один главный путь?

Я делаю это потому, что нам нужны грандиозные истории, если мы вообще хотим думать. Конечно, по мнению передового философа двадцатого века Людвига Витгенштейна, подобные рассказы – «бессмыслица». Но в каком-то смысле любые идеи – это бессмыслица: нечеткие, путанные и сбивающие с пути. И все же это единственный способ мыслить и двигать вперед прогресс. Если нам повезет, говорил Витгенштейн, мы сможем «признать <..> их бессмыслицей» и использовать как ступеньки, «чтобы преодолеть их <..> [а затем] отбросить лестницу», научившись выходить за пределы «этих предположений» и обретя способность «видеть мир правильно»12.

Именно в надежде взглянуть на мир ясно я и написал эту книгу. И поэтому уверенно заявляю: экономика красной нитью протянута через всю историю.

До 1870 года технологии проигрывали гонку другому явлению – плодовитости человека. Число людей увеличивалось, ресурсов не хватало, прогресс шел медленно. В итоге большинство не было уверено в том, что через год у них будет еда и крыша над головой13. Те, кому удавалось выбраться из бедности, делали это не за счет создания чего-то нового, а за счет отъема у других.

Впрочем, лед сдвинулся с места еще до 1870 года. С 1770 по 1870 год технологии и организация производства шагнули вперед, но лишь немного. В начале 1870-х британский экономист, философ-моралист и бюрократ Джон Стюарт Милль утверждал, что все механические изобретения не облегчили труд ни одному человеку14. Только к концу века материальный прогресс стал очевидным. Впрочем, лед тогда мог вновь застыть: все технологии девятнадцатого века, во-первых, приближались к пику своего развития, а во-вторых, зависели от угля, чьи запасы были ограничены.

Но, как я уже говорил выше, расскажите человеку из прошлого о богатстве, производительности и технологиях нашего времени, и он наверняка решил бы, что мы живем в утопии.

Ведь именно так они и думали. В девятнадцатом веке одним из самых популярных романов в США стала книга Эдварда Беллами «Через сто лет»^[8] (Looking Backward: 2000–1887). Автор мечтал об утопии – обществе изобилия, где государство владеет промышленностью, а люди живут без разрушительной конкуренции и в альтруистической мобилизации энергии. Его роман – «литературная фантазия, сказка о социальном благополучии», в которой он представлял «висящий в воздухе, недосягаемый для убогого и материального мира нашего времени <..> некий облачный дворец для идеального человечества»15.