– Was ist «amba»? – Но, по счастью, то ли ветер дул в другую сторону, то ли язык окаменел, сибиряк расслышал только последнее слово и подтвердил:

– Амба. Держись, папаша. Или кто ты им? – и, забрав тельце, протянул Александру флягу. – На вот, глотни.

Осовевший от водки и страха Вельс видел, что не достреленный им человек ожил, да еще как. Его перевязывали, а он бился в бабской истерике и орал:

– Свои! Своих же! Детей!

Наконец тот же краснорожий добряк ухватил его за глотку, насильно влил из фляжки и заставил проглотить. Тот хлебнул, но все выл невнятно:

– Воды, всем воды, все хлебнут!

Кто-то пожалел:

– Бедолага-то, господи. Во накатило-то.

Кучерявая льнула к идиоту. Всех троих – раненого, девчонку и ребенка на ее руках – укрыли одним тулупом. И все-таки Александр видел, как сумасшедший таращится, глядя в упор, глаза черные, одновременно жалобные и злые, как у подстреленной дворняги. И баба его смотрела так же, только глазки из-за щек у нее были еле видны.

Александр, чуть оскалившись, погрозил обоим пальцем. Ему-то что? Он не стрелял по своим. Он вообще ни в кого не хотел стрелять.

Тут что-то ткнулось под бок. Фон Вельс глянул – это был тот самый мальчишка, который говорил с ним по-немецки. Видно, что отогрелся, пришел в себя, переодели его в сухое – он и порозовел. Глаза светлые, острые, умные, смотрит исподлобья, рыжеватые брови домиком состроил. Кривит губы, вот-вот закричит: «Враг, хватайте!»

Мальчишка ничего не сказал. Александр распахнул чужой тулуп, прижал к себе чужого ребенка, принялись греться.

Глава 1

Все-таки бывают чудеса на белом свете, и материализм совершенно напрасно говорит другое.

Отпуску – быть!

Вера Вячеславовна, спустившись на минутку из-под облаков, – она витала там в той связи, что муж будет жить, пусть и без части внутренностей, – заявила:

– Оля, иди-ка в отпуск.

– Как же, а лагерь…

– Управимся без тебя, – заверила мама, растирая какие-то очередные травки.

Их ей по большому секрету от Маргариты Вильгельмовны поставляла Наталья Введенская. Маргарита никакой народной медицины не допускала. А Наталья – соседки не зря называли ее ведьмой – таскала Акимовой разные зверобои, календулы, сабельники, хвою, собранную строго с заветной сосны возле чертова дуба. Палыч из всего этого умильно взирал лишь на жидкую основу – спирт, – но жена была неумолима. Приходилось принимать не рюмками, а по капелькам.

Узнав, что и без нее есть кому выпасать молодняк, Ольга немедленно помчалась с новостью к Кольке. Пожарский возликовал – еще ж целая неделя от отпуска оставалась! – и поскакал к директору Ильичу. Директор в хорошем смысле огорошил:

– Обойдемся без твоей персоны недели две. Минимум.

– Да как же…

– Ты законный отдых потратил на ту же педагогическую деятельность, что и на работе, да еще такого контингента… в общем, за вакации^[3] это никак не считается.

Порадовались, отправились к мужикам. Пельмень и Анчутка на новом месте еще не наработали на отпуск. Однако Виктор Робертович Эйхе, первым делом выйдя из больницы, вторым прогнал их с глаз долой. Как он выразился: очистить помещение, проветрить мозги и подумать над своим поведением. Ясное дело, они оказали некоторое содействие в поимке преступника, но все равно дураки и сообщники.

Пельмень рад был убраться, пока все не уляжется. Он огорчался лишь тому, что Эйхе наотрез отказался пополнять кассу ДПР его неправедно нажитыми деньгами и заставил их сдать следователю. Яшка же радовался тому, что снова все сошло ему с рук и что не прибили и в этот раз.

Итак, перед почти всей компанией расстилалось несколько дней блаженного ничегонеделания. Посовещались, решили потратить их на то, на что давно собирались: пройти походом вдоль канала Москва – Волга. Анчутка, любитель определенности и лентяй, требовал точности:

– Докуда пойдем?

Мнения разделились. Колька предполагал дойти максимум до Дмитрова и вернуться на поезде в Москву. Ольга веселыми ногами была готова переть до самой Волги. Пельменю пока было все равно, хотя он уже сбегал на Кузнецкий и накупил всех карт тех мест, которые нарыл. Приняли Соломоново решение: идем берегом, пока хватит сил и настроения, а если что – вернуться на поезде обратно.

Пельмень, который свои покупочки уже до дыр изучил, заметил:

– Только там не везде станции есть.

– Отыщем, – уверенно заявила Оля.

Во всем царили радость и свет. Вот только мама Аня Светку не отпускала. И ладно бы просто сказала, как все нормальные люди: нет, и все. Отпрашиваться пошли с Яшкой, и тетка Приходько такие обидные выражения употребила, что завяли и Анчуткины бывалые уши.

Смысл воплей сводился к следующему: если Светка-лахудра собирается мести юбками по дальним странам, ночуя в палатке с «мужиками», то пусть сразу собирает манатки и валит куда угодно и домой более не возвращается. Санька, улучив момент, дополнил:

– Оторву голову, – уточнив, что сначала сестрице, потом и Яшке.

Имело место самое поганое братско-материнское недоверие, а равно и необоснованные сомнения в моральном облике обоих – что Светки (у которой душа была алмаз), что Яшки (а вот это было справедливо – и все равно обидно).

Светка поныла, поплакала, робко попыталась «запретить» Анчутке уходить и была решительно послана. Некоторое время дулись друг на друга, но Светка отошла и смирилась. Даже попыталась изобразить, как она рада, что ребята наконец отдохнут, но лицемерить быстро устала. Теперь она выражала свое недовольство как бы между прочим, крутясь вокруг отпускников и пытаясь испортить им настроение пророчествами разной степени черноты.

– Не дадут вам спокойно по берегу идти! – каркала она, штопая прорез на брезенте.

– Это с чего вдруг? Мы ж не диверсанты какие, – рассеянно парировала Оля, пытаясь сообразить: так сколько в итоге брать тушенки да круп? Наэкономила она на небольшой лабаз. Пожарский, Рубцов и Канунников, пусть крепкие чудо-богатыри, унести всю батарею, выстроившуюся под ее кроватью, не смогут. Рук не хватит.

Светка злорадствовала:

– А вот стратегический объект! Там повсюду местная шпана с перьями да вохря с оружием.

– Мы сами шпана, – молодцевато напомнил Анчутка.

Он под суматоху сборов стащил и вскрыл одну банку сгущенки, теперь скромно занимался ею в уголке, предоставив другим возиться с вещами.

– А ВОХР только у шлюзов и прочих таких объектов, – добавил Колька, пересыпая крупу в мешки с завязками, – что нам там делать? Мы обходить будем.

– А все равно погонят вас, – сва́рилась Светка, – поскольку ходят всякие корабли с важными грузами и потом еще с важными людьми.

– Это какими еще? – поинтересовался Пельмень.

– С важными! – заявила девчонка, перекусывая нитку острыми беличьими зубами. – Я в газете читала: едут разные люди из других стран, любоваться восстановленным хозяйством. Так что будут вас гнать отовсюду, будьте покойны.

Ольга, морщась от ее стрекотания, пообещала, что прямо по берегу не пойдут, а чуть поодаль. Ее всё разбирали сомнения: одна банка тушенки в день на всех или на каждого? И что собрать в аптечку: только зеленки-бинты или на всякий случай что покрепче? У мамы за образа`ми (то есть в потаенном шкафчике) много общеукрепляющего от Натальи скопилось. Решила взять.

– Что ты переживаешь? – встрял Яшка, думая, что Гладкова переживает насчет харчей. – Не хватит – прикупим на месте.

– Каком месте? – тотчас подхватила Светка. – Нет там ничего в магазинах, ясно? Вы ж поодаль пойдете – там еще хуже! И людей нет, сплошные уголовники!

Колька спросил, увязывая еще мешочек:

– Это-то откуда ты взяла? – Сразу же разрешил: – Не отвечай, не надо. Тетка Анна поведала.

Светка показала язык:

– А вовсе и нет! – Но, будучи честной девчонкой, призналась: – Мама Аня говорила, да, но я не слушала. Говорила, что с войны еще шастают, если какие лагеря разорили, вот они и прячутся по лесам, урки, дезертиры да власовцы.

– Хорошо, не пойдем поодаль, – пообещал Пельмень, – пойдем по каналу, будем рыбу ловить.

Тут Светка вообще развеселилась, подняла палец:

– Ага! А там знаешь какие рыбины водятся! Рыбаков на дно пачками утаскивают.

– Иди ты, – не поверив, флегматично сказал Андрюха.

– А вот! Специально их запускали, чтобы если какая диверсия, ни один водолаз не подплыл. Хап – и все.

Пельмень подначил:

– Да ладно. Такие здоровущие?

– Да! – настаивала Приходько. – Туда, к каналу, если хотите знать, вообще лучше не соваться.

Андрюха решил задачу просто:

– Фигня. Надо покидать в канал какую-нибудь собаку. Так можно и сомов отвлечь, а самому подобраться. И вреди сколько требуется.

– Живую собаку?! – ужаснулась Светка.

Кровожадный Андрюха поддал жути:

– Можно уже дохлую, но лучше – живую! Она барахтается, орет, а сом – хап, и все.

– Живодер, – обозвала парня девчонка и собралась припечатать чем похлеще, но не решилась. С Андрюхой шутки плохи, может и высечь. Пельмень же, раскладывая на рогожке свои драгоценные снасти, заметил:

– Но так-то сом – это дело. Вкусный на углях.

Колька подтвердил:

– Или в ухе´. В особенности если на костре.

Анчутка подхватил:

– Да-да-да, и чтобы с дымком! И чтобы дрова березовые! – Он сделал вид, что подбирает текущие слюни, отставил пустую уже консерву и опрокинулся на спину, задрав руки.

Вся его фигура выражала возмутительное предвкушение от похода и не отражала ни малейшей тоски от предстоящей разлуки с любимой. Светка возмутилась, вскочила, крикнула:

– И целуйся со своим сомом! – И вовсе убежала, бросив брезент недочиненным.

Яшка-мерзавец только проныл вслед:

– Ну Светка же. – Сам же с места ни на вот столько не сдвинулся.

Оля исследовала палатку, отброшенную вздорной подружкой. То есть это была не палатка, а огромный кусок брезента, собственность Пельменя. Оно и лучше, чем обычная палатка: скатать проще, а выстроить из него можно что угодно: от маленького шалашика до нескольких комнат.

Ольга любовно провела рукой по ткани, тяжелой, надежной. От брезента заманчиво пахло табаком, костром и чем-то неведомым, против чего совершенно невозможно устоять. В особенности если на дворе знойное лето, с плеч рухнула всякая обязанность нянчиться с чужими вздорными неслухами и с души – камень переживаний.

Уложили всё, если что-то забыли – значит, ненужное. Лично Колька трепетно уложил главное для себя, свой шедевр, самодельный нож рыбака (туриста, охотника) и черт знает еще кого. Сам его мастерил так, чтобы лезвие было строго короче финского, не придерешься, зато форма финская – идеальная «щучка». И заточил, как бритву, не по-шпански, с двух сторон, а как положено, с одной стороны, для дела, не для драки. Не удержался, сделал красивую рукоять, наборную, капролон и березовые пластины, проклеил эпоксидкой. Все получилось красиво, хотя без финтифлюшек.

Устали. Решили заваливаться спать, поскольку разговор был о том, чтобы выдвигаться на станцию к пяти утра. И тут выяснилось, что дружная компания туристов так и не решила основной вопрос с маршрутом. Тогда Колька решил за всех:

– На поезде выбираемся из Москвы, за городом идем по берегу.

Тут снова встряла Ольга – шагать до Волги – и разнылся Анчутка: не забираться в глушь, держаться «культуры» (под ней он разумел магазины). Пельмень, перечитывая на ночь карту, флегматично заметил:

– По мне, так хоть до ближайшего шлюза.

– Почему шлюза? – спросил Анчутка.

– Можно до плотины. Да один хрен, любая гидротехника сойдет.

– Зачем она тебе? – поинтересовалась Оля.

– Там глубины, – пояснил Андрей, которого Светкины басни про сомов задели за живое.

Колька хотел спать, потому взял слово и расставил все точки над «i»: