Нур не первый год пытается склонить меня к такому эксперименту – вроде бы это называется проработкой травмы. Мы можем сильно продвинуться, – мягко сказала она однажды, а потом строго добавила: – При условии, что пока не будем говорить о той самой ночи.

Нур продолжает:

– Представь, что твой мозг – фабрика. – Это я тоже уже слышала. – Мозг обрабатывает большинство происходящих с тобой событий и трансформирует их в воспоминания. Но когда случается что-то ужасное, как, например, то, через что тебе пришлось пройти, Чарли, фабрика не справляется. Механизмы ломаются. Все отключается. Воспоминание не обрабатывается и превращается в – как ты это называешь? – черную дыру.

Я сказала это во время нашего первого сеанса. Доктор Назари, та ночь для меня как черная дыра.

– Мозг пытается защитить тебя и не дает вспомнить. Остро реагирует на некоторые моменты. – Лифты. Чьи-то резкие движения. Первый снег. – Он не хочет больше отключаться. Но если в течение нескольких сеансов разобрать тот год по косточкам, в безопасной и доверительной обстановке… – Ее голос так успокаивает. – …твой мозг сможет обработать… те события. Они трансформируются в воспоминания, страшные воспоминания, разумеется, – спешит добавить она. – Но ты станешь к ним менее… восприимчива.

– И все вспомню.

Прозвучало как упрек.

– Этого я не знаю. – Нур слегка улыбается. – Но, мне кажется, Чарли, такой подход может помочь.

Твое «кажется» – это не то, за что я плачу. Я лишь думаю об этом. Вслух не говорю. Плачу, как тебе известно, сотни долларов в неделю, чтобы научиться справляться с собой: правильно дышать, успокаивать себя, контролировать эмоции. Твое «кажется» не…

Но Нур все еще продолжает:

– Десятая годовщина в любом случае стала бы для тебя испытанием, Чарли. Даже без фильма. Об этом снова будут говорить в новостях. Люди снова начнут спрашивать тебя о случившемся. Их вопросы не будут такими тактичными, как мои. – Она улыбается так, будто мы делимся секретами. – Наш новый метод может тебе помочь. Когда выйдет фильм Стефани…

– Если ее фильм выйдет, – перебиваю я.

– Да. Конечно. – Нур указывает на настенные часы. – Наше время подошло к концу, Чарли. Подумай о моем предложении. Что бы ты ни решила, запомни: ты со всем справишься. Ты прошла долгий путь.

Я хотела бы сказать ей правду. В самом деле хотела бы. Ты права, Нур, я прошла долгий путь. Теперь мне и падать гораздо дольше, чем тогда, когда я только начинала лгать.

Рядом со станцией метро «57-я улица» в витрине магазина электроники стоит телевизор. Он постоянно транслирует «Кей-би-си», канал Стеф. Обычно я вижу только рекламу с ней – я сижу у Нур с шести до семи, а шоу Стеф начинается в восемь, – но сегодня сеанс был вне расписания, и по дороге к метро я чувствую на себе взгляд Стеф, ее глаза такие же зеленые и выразительные, как у сестры.

Иногда я перехожу дорогу, чтобы только ее не видеть. Но сегодня мне уже все равно. Ведь я и так думаю о ней. В новом выпуске «Вечера со Стефани Андерсон» на Стеф приталенное темно-синее платье – кажется, от «Пьер Мосс» – и жемчужные серьги. Она не сильно изменилась за девять лет, хотя я уверена, что ради этого она пошла на многое. Ей не дашь больше двадцати пяти. Стеф всегда казалась мне холодной и даже какой-то жуткой – в этом был ее шарм, в том, как она умела включать и выключать это выражение лица, – но перед камерой она такая приветливая, сама добродетель.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на нее. Гость что-то говорит, и она смеется, откидывая голову назад, ее пышные волосы касаются спины. Будто бы ей ни до чего нет дела.

Я вспоминаю письмо Джордана: Она говорит, что пришло время внести ясность.

Она говорит, что пришло время.

Глядя на нее, я думаю о своей сестре. О маме и папе. Если Стеф снимет фильм, все повторится. Прячущиеся в кустах папарацци, нечеткие полароидные фото в газетах. Моим родителям шестьдесят три и шестьдесят девять, но они выглядят лет на десять старше: из-за смерти Адама они постарели раньше времени, стали слабыми и заторможенными еще до того, как им исполнилось сорок. Папа забывает принимать лекарство от давления. Сестра уже достаточно взрослая для того, чтобы задавать вопросы, на которые они не смогут ответить. Если все повторится, они не выдержат.

Но вдруг я осознаю, что это не повторится.

Сейчас все будет гораздо хуже.

Девять лет назад я была никем. Сейчас я главный редактор, невеста богатого наследника, женщина, которую сотни раз снимали профессиональные фотографы. Единственная свидетельница, до сих пор не имевшая дело с журналистами. Вот о чем они будут писать снова и снова. Для прессы нет более лакомого кусочка, чем успешный, безупречный человек, хранящий свои тайны. Раньше мое молчание их раздражало. На этот раз оно приведет их в ярость.

Я слежу за тем, как двигаются губы Стеф, как она смотрит в камеру своим фирменным взглядом: полуулыбка, прищуренные глаза, устремленные прямо на тебя. Для Стеф этот фильм – очередной тщеславный проект, попытка стать ближе к зрителю. Вступительные титры перетекают в надпись «Посвящается Кейт», надпись недолго светится, затем гаснет. Потому что быть успешной, красивой и беспечной недостаточно. Даже я это знаю. Нужна какая-то трагическая история за плечами, иначе пол-Америки переключится на другой канал, приговаривая: «Что за противная ведущая?»

Мои руки сжимаются в кулаки. Я не могу позволить ей это сделать.

Я не позволю.

3

ТОГДА

СТАТЬЯ С САЙТА «ЭМ-ЭС-ЭН-БИ-СИ»

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: В УНИВЕРСИТЕТЕ КЭРРОЛЛА ПРОИЗОШЛО ВООРУЖЕННОЕ НАПАДЕНИЕ, ЕСТЬ ЖЕРТВЫ

24 декабря, Нью-Йорк. Шестеро раненых студентов Школы журналистики университета Кэрролла были обнаружены в воскресенье вечером в университетском кампусе. Их состояние оценивается как тяжелое, несколько учащихся – в критическом состоянии. Все они были доставлены в больницу Бельвю, где констатировали смерть троих студентов.

Имена учащихся и характер их травм не разглашаются. Еще двоих студентов доставили в Бель-вю в шоковом состоянии для оказания дальнейшей помощи. Представитель университета заявил, что инцидент не связан с огнестрельным оружием, как предполагалось ранее, но комментировать ситуацию отказался.

Университет временно закрыт.

Новость дополняется.

СЕЙЧАС

Поезд в метро тащится до Верхнего Ист-Сайда дольше обычного. Трипп не понимает, почему я не беру машину – бывший главред «Кей» Табита не заходила в метро с восемьдесят седьмого, – но я терпеть не могу долгие поездки в тишине и тесные мягкие салоны. Обычно мне нравятся шум и грохот метро, обрывки чьих-то разговоров, свет как в террариуме. Метро успокаивает. Отвлекает от всего.

Но сегодня я просто хочу – как сказала бы мама – немного покоя, черт побери.

Ведь я знаю, вернее, знала с того самого момента, как Нур впервые завела об этом разговор: я должна вспомнить. Не только потому, что мне надоела паника, охватывающая меня каждый раз, когда кто-то говорит: Ой, а помнишь ту историю… или Ой, а ты похожа на…. Не только потому, что я годами заставляла себя существовать, игнорируя ту часть меня, которая тогда умерла. Нет, мне нужно все вспомнить потому, что материалы дела теперь в открытом доступе: они оказались там по прошествии семи лет. Материалы засекретили из-за повышенного журналистского интереса, а также в связи с книгой Аарона – суд постановил, что свидетельские показания моих однокурсников и некоторых родителей «привлекут лишнее внимание», – но почти два года назад они стали достоянием общественности и, по закону о свободе информации^[3], доступны любому, кто сделает соответствующий запрос.

Парочка журналистов так и поступила. Я опять начала принимать «Клонопин», глотая его словно мятное драже всякий раз, когда проверяла гугл-оповещения. Опять ненадолго перестала есть.

Но ничего не случилось. Постепенно я пришла в себя.

Только вот Стеф знает, что делает. Она будет использовать цитаты из показаний – моих показаний, записанных сразу после случившегося, когда я была настолько глупа и недальновидна, что говорила без адвоката. Она привлечет целую команду людей, которые будут копаться в справках, словах очевидцев и фотографиях с тайм-кодом, выискивая сенсацию. И они ее найдут, если будут усердно искать.

Если – когда – они наткнутся на странные нестыковки, на детали, которые не сходятся, мне нужно будет знать больше, чем я знаю сейчас.

Сидя в вагоне, я думаю: зачем ждать?

ТОГДА

Без паники. Эти слова я повторяла как мантру.

– Я спрашиваю, – уставшим голосом повторил сотрудник пограничного патруля аэропорта Кеннеди, – какова цель вашего визита в Соединенные Штаты Америки?

Я будто онемела. Отчасти из-за массивного пистолета, торчащего из кобуры у него на бедре, отчасти потому, что надеялась на подсказку – от него или кого-нибудь другого.

– Обучение в магистратуре, сэр, – сказала я наконец.

– Да? – Он почесал лицо. – И где же?

Я все еще смотрела на пистолет.

– Школа журналистики университета Кэрролла. Сэр.

– Четыре пальца правой руки на сканер, – сказал сотрудник. – Всё. Подождите. Отличное место этот Кэрролл. Да ведь?

Школа журналистики Кэрролла – Гарвард среди факультетов журналистики, повод козырнуть дипломом, когда кто-то высокомерно спрашивает тебя об образовании. Я никогда не думала, что поступлю туда, никогда не думала даже о подаче документов. Но после неудачного свидания я неожиданно для себя села заполнять онлайн-формы – в голове звучали слова того парня: «Знаешь, если бы твоя писанина куда-нибудь годилась, тебе бы уже платили», – а потом поняла, как это глупо, и совсем забыла о своей заявке. Пока не пришло письмо.

Труднее всего мне дался разговор с сестрой. Фелисити уже исполнилось девять, она была болезненно худым ребенком с длинными, как у Бэмби, ресницами и собакой-помощником по кличке Пять. (Она выбрала это имя, потому что именно в пять лет получила пса в подарок. Тогда это казалось вполне логичным.) Когда годом ранее я окончила университет и вернулась в лондонский дом родителей, она очень обрадовалась. «Теперь мы настоящие сестры», – сказала она. Для Фелисити переезд в Америку был равноценен переезду на Луну. «Но ведь Чарли только вернулась», – растерянно сказала она маме.

Когда я пыталась найти свой кампус среди усыпанного листвой Вест-Виллиджа, я вспоминала тихий плач Фелисити в аэропорту, ее маленькую головку, прижавшуюся к моей груди. К тому моменту, как я увидела здание с большим оливковым флагом Кэрролла, я еле сдерживала слезы. Сонный консьерж всучил мне связку ключей с брелоком 4F и проводил до маленькой темной комнаты на четвертом этаже. Внутри были видавшая виды кровать с матрасом, шкаф, крошечная ванная и – это что? – лежащий на спине таракан. Господи. Пока я смотрела на него, одна из его лапок пошевелилась.

– Привет, а ты кто? – От неожиданности я подпрыгнула на месте. – Ой! Какой здоровенный.

Я обернулась и увидела в дверном проеме девушку примерно моего возраста. Нагнувшись, она сняла желтый пушистый тапочек и ткнула им таракана.

– Точно сдох, – заявила она.

Бросившись в ванную, она выскочила оттуда с клочком туалетной бумаги и подхватила им тараканью мумию. Затем открыла окно и выбросила ее на Третью улицу.

– Спасибо, – пробормотала я. (Что, если он упал на кого-нибудь?)

– Боже, так ты британка! – Девушка раскрыла окно еще шире. – Как-то здесь затхло, да? Знаешь, я целый семестр жила во Франции. В Бордо!

– Круто, – сказала я, не совсем улавливая ход ее мыслей.