– Вы, как всегда, в курсе всех новостей, – улыбнулась я. – Мы прибыли лишь вчера, а вы уже знаете, что с нами приехал наш сын.

– Круг ученых и египтологов невелик, – отозвался Уилберфорс. – Вполне естественно, что каждый из нас интересуется деятельностью другого.

– С какой стати? – фыркнул Эмерсон с видом человека, во что бы то ни стало решившего испортить вечер. – Нет ничего скучнее, чем сплетни! Какое мне дело до того, чем занимаются другие, будь они ученые или нет. А о профессиональной деятельности большинства археологов даже и говорить не стоит. Профаны!

Я попыталась сменить тему разговора вежливым вопросом о здоровье миссис Уилберфорс. Мое приглашение распространялось, разумеется, и на эту даму, но обстоятельства не позволили ей прийти. Обстоятельства всегда не позволяли ей прийти. Складывалось впечатление, что миссис Уилберфорс – довольно болезненная личность.

Однако мой тактичный маневр пропал втуне. Преподобный Сейс, в адрес которого Эмерсон неоднократно отпускал язвительные замечания, был не настолько христианином, чтобы упустить возможность отомстить.

– Кстати, о профессиональной деятельности, – сладким голосом заговорил он. – Насколько я понял, наш друг де Морган собирается копать в Дахшуре. А вы где будете трудиться, дорогой профессор?

Судя по выражению лица Эмерсона, он готов был обрушить в адрес бедного мсье де Моргана град проклятий. Я поспешно пнула супруга. Гримаса ярости на его физиономии сменилась гримасой страдания. Эмерсон судорожно ойкнул, а я быстро заговорила:

– В Мазгуне! В этом сезоне мы собираемся заняться пирамидами Мазгуны.

– Пирамидами? – Уилберфорс был слишком учтив, чтобы возражать даме, но на лице его читалось сомнение. – Признаюсь, мне казалось, что я знаю все известные пирамиды.

Ничего не оставалось, как упрямо сказать:

– А это неизвестные пирамиды!

После этого разговор перешел на общие темы. И только когда мы перебрались в гостиную, чтобы выпить бренди и выкурить сигары (последнее, увы, касалось лишь джентльменов), я достала обрывок папируса и протянула его преподобию.

– Вот что я купила сегодня у одного торговца древностями.

Глубоко посаженные глазки преподобного вспыхнули любопытством. Поправив очки, он внимательно рассмотрел письмена, после чего неуверенно протянул:

– Я не специалист в коптском языке, дорогая миссис Эмерсон. Полагаю, это… – Он замолчал, изучая текст, а Уилберфорс с улыбкой заметил:

– Удивляюсь вам, миссис Амелия. Я-то думал, чета Эмерсонов принципиально не покупает ничего у этих стервятников.

Эмерсон тут же надменно выпятил подбородок:

– Я-то не покупаю! К сожалению, у моей жены более гибкие моральные принципы.

– Мы ищем папирусы для Уолтера, – объяснила я.

– Ах да! Профессора Эмерсона-младшего. Но, боюсь, на этом поле вас ждет жестокая конкуренция, дорогая миссис Амелия. Сейчас столько молодых людей увлеклось древнеегипетским, что тексты идут нарасхват.

– И вы тоже за ними охотитесь? – спросила я, внимательно глядя на мистера Уилберфорса.

– Конечно. Но… – Глаза американца лукаво блеснули. – …я веду честную игру… Если вы найдете что-нибудь стоящее, меня можете не опасаться: я не стану чинить козни и пытаться увести у вас из-под носа лакомый кусочек.

– Чего нельзя сказать о некоторых наших коллегах, – проворчал Эмерсон.

Ответа мистера Уилберфорса я не расслышала. Мое внимание привлекла пара, вошедшая в гостиную.

Молодой человек повернул голову и что-то сказал своей спутнице. У него был идеальный греческий профиль, характерный для изысканных статуй Аполлона. Зачесанные назад волосы оставляли открытым высокий классический лоб и сияли как электрум – так называется смесь золота и серебра, которую египтяне использовали в наиболее ценных украшениях. Чрезвычайная бледность (наверное, только что приехал на Восток) усиливала сходство со статуей – лицо казалось вырезанным из мрамора. Внезапно с молодым человеком произошла разительная перемена. Он посмотрел на свою спутницу и… улыбнулся, лицо его словно засветилось. Мраморная статуя ожила, по-другому и не скажешь.

Сопровождавшая его леди… гм, а леди ли это? Атласный наряд кричащего ярко-лилового цвета своим экстравагантным видом наводил на мысль не столько о мире моды, сколько о полусвете. Платье было щедро оторочено соболями, усыпано бисером и снабжено оборками и кружевами, бантами и перьями, умудряясь при этом оставлять обнаженной пышную белую грудь. Сверкающие драгоценности просто усеивали дородные прелести особы, а лицо ее было надежно скрыто под толстым слоем косметики. Если молодой человек походил на прекрасную мраморную статую, то его спутница – на толстое разрисованное чучело.

Эмерсон толкнул меня в бок:

– На что это ты уставилась, Амелия? Мистер Уилберфорс спрашивает, что…

– Ох, простите! Честно говоря, загляделась на этого красивого юношу.

– Как и все остальные дамы в гостиной, – усмехнулся мистер Уилберфорс. – Примечательное лицо, не правда ли? Когда я с ним познакомился, он мне напомнил всадника на фризе Парфенона.

Похоже, пара направлялась именно к нам. Вульгарная особа жеманно цеплялась за локоть своего прекрасного спутника. Я испытала настоящее потрясение, увидев, что греческий герой облачен в пасторское одеяние.

– Священник!..

Эмерсон презрительно скривил губы:

– Именно поэтому он так очаровывает женщин. Недоразвитые дамочки падки на худосочных служителей церкви. Ваш коллега, Сейс?

Его преподобие поднял взгляд. Лоб его прорезали морщины.

– Нет!

– Он американец, – объяснил Уилберфорс. – Член одной из тех странных сект, что как грибы появляются в моей огромной стране. По-моему, они называют себя Братьями святого Иерусалима.

– А… э-э… дама?

– Понятия не имею, почему тебя интересуют подобные личности, – проворчал Эмерсон. – Если и есть на свете что-то более скучное, чем благочестивый лицемер, так это легкомысленная модница. По счастью, я с такими особями не имею ничего общего.

Вообще-то вопрос мой был обращен к мистеру Уилберфорсу, и тот оправдал мои надежды:

– Это баронесса фон Хохенштайн фон Бауэр фон Грюневальд. Древний баварский род, почти такой же богатый, как английский королевский дом.

– Ха! – воскликнул Эмерсон. – Так, значит, мо́лодец – банальный охотник за приданым?! Так я и знал! Худосочный лицемер!

– Да помолчи же, Эмерсон, – не выдержала я. – Они обручены? Похоже, баронесса находится с молодым человеком в очень дружеских отношениях.

Уилберфорс улыбнулся в бороду:

– Не думаю. Баронесса – вдова, но разница в возрасте… Да и называть этого человека охотником за приданым было бы несправедливо. Все, кто знаком с этим юношей, отзываются о нем с большим уважением.

– Знать его не хочу и говорить о нем не хочу! – отрезал Эмерсон. – Ну, Сейс, что вы думаете об этом папирусе?

– Трудный текст, – медленно сказал Сейс. – Собственные имена я могу прочесть, но только потому, что они греческие…

– Дидимус Томас, – сказала я.

– Поздравляю вас с такой проницательностью, миссис Эмерсон. Вы, несомненно, обратили внимание вот на эту лигатуру, которая служит сокращенным обозначением имени Иисуса.

Я скромно улыбнулась. Эмерсон фыркнул.

– Библейский текст? Ничего другого копты и не писали, будь они прокляты, одни лишь скучные копии Писания да нудные небылицы о святых. Кто этот Дидимус Томас?

– Апостол, насколько я понимаю, – ответил священник.

– Фома Неверующий? – просиял Эмерсон. – Единственный апостол, в котором нашлась крупица здравого смысла. Старина Фома мне всегда нравился.

Сейс нахмурился.

– «Блаженны не видевшие и уверовавшие», – процитировал он.

– Ну что еще мог сказать этот человек? – вопросил Эмерсон обрадованно. – О, этот ваш Иисус умел жонглировать словами, если, конечно, он вообще существовал, что весьма сомнительно.

Редкая бороденка Сейса задрожала от возмущения.

– Если такова ваша точка зрения, профессор, то этот обрывок представляет для вас мало интереса.

– Вовсе нет. – Эмерсон выдернул папирус из рук преподобного. – Сохраню его на память о любимом апостоле. Честно говоря, Сейс, вы ничем не лучше других бандитов-археологов, стремящихся украсть мои открытия.

Мистер Уилберфорс громко объявил, что пора уходить. Эмерсон продолжал говорить, явно вознамерившись довести преподобного Сейса до бешенства. Начал с сомнения в существовании Христа, а закончил презрением к христианским миссионерам… Такое кого угодно выведет из себя.

– Эти ваши христиане были редкостными наглецами! – весело воскликнул мой ненаглядный. – С какой стати они пытались привить мусульманам свои узколобые предрассудки? В своем первозданном виде ислам ничуть не хуже любой другой религии… Конечно, любая религия – это жуткий вздор, но…

Уилберфорсу наконец удалось увести своего глубоко оскорбленного друга, но лишь после того, как его преподобие нанес последний удар:

– Желаю удачи с «пирамидами», дорогой профессор. Не сомневаюсь, ваши соседи в Мазгуне вам очень понравятся.

– Что он хотел этим сказать? – спросил Эмерсон, когда наши гости удалились.

– Полагаю, мы скоро узнаем.

Если бы я могла предвидеть, сколь пророческими окажутся мои слова… О, похоронный колокол прозвучал бы тогда веселее, но в тот вечер я была преступно беззаботна, радуясь удачному вечеру: обошлось без громкого скандала, да и Эмерсон не слишком бесновался.

Заглянув к Рамсесу и убедившись, что нашего беспокойного сына объял сон праведника, мой дорогой супруг с горящими глазами предложил последовать примеру чада и отправиться в постель…

– Как, а встреча с Абделем? – возмутилась я.

– Э-э… Я надеялся, что ты передумала. Пибоди, да этот твой Абдель и думать забыл о нас! Посулив объясниться при встрече, он лишь хотел выпроводить тебя, вот и все. Поверь, он нас не ждет!

– Чепуха, Эмерсон. Когда муэдзин пропоет в полночь с минарета…

– Не пропоет. Ты не хуже меня знаешь, Амелия, что в полночь на молитву не созывают. На рассвете, в полдень, среди дня, на закате и с наступлением темноты – вот когда следует молиться правоверному мусульманину.

Он был совершенно прав. Непонятно, почему этот факт вылетел у меня из головы. Справившись с досадой, я возразила:

– Но ведь иногда муэдзин поет и среди ночи.

– Вот именно, иногда. Порой самых благочестивых охватывает религиозное рвение. Но это невозможно предвидеть заранее. Будь уверена, Амелия, старого проходимца не окажется в лавке.

– Мы не можем утверждать наверняка.

Эмерсон в сердцах топнул ногой.

– Проклятье, Амелия! Отродясь не встречал такой упрямой женщины. Давай найдем компромисс – если в твоем словаре есть такое слово.

Я скрестила руки на груди, давая понять, что не дам обвести себя вокруг пальца.

– И что за компромисс?

– Давай еще часок посидим на террасе, и если услышим песню муэдзина, то отправимся в квартал торговцев. Но если до половины первого ничего не услышим, то пойдем спать.

Поскольку я и сама собиралась предложить то же самое, то нашла слова Эмерсона не лишенными смысла. В конце концов, мы не могли отправиться в лавку, не услышав условленного сигнала.

– Вполне разумный компромисс. Подчиняюсь твоему суждению, как и полагается послушной жене.