Слышу, как где-то в ванной шумит вода, падают какие-то пластиковые бутылочки, хозяйка тоже не в меньшем шоке, чем мы. Но надо быть ей благодарной за то, что приютила нас в такой ситуации. Я и не знала, что она живет так близко. Или знала, но забыла. Мысли путаются от пережитого.

– Вот, – Костя ставит передо мной на стол чашку с парящим горячим чаем, – пей, пока не заболела. Сейчас тебя отогреем.

– Кость… – у меня руки трясутся, я даже чашку не могу взять, на глаза снова наворачиваются слезы. – Как мы теперь? Он же… совсем сгорел, – губы дрожат. Мой мир разрушился у меня на глазах, только Костя и остался, как последняя опора.

Присаживается передо мной на корточки, такой же бледный и с красными от дыма глазами, смотрит снизу вверх и гладит ладонями мои бедра, чтобы отогреть.

– Все будет хорошо, мы живы, – кивает, будто и себя убедить хочет, – главное, что выбрались и мы вместе. Да? Главное, что мы вместе! – уже воодушевленней.

Вижу краем глаза какое-то движение в дверях кухни, рефлекторно поворачиваюсь туда. В проходе стоит карапуз лет трех в цветастой пижамке и сонно трет глаза от яркого света. Мы разбудили малыша.

Вдруг распахивает глаза шире, смотрит на меня, потом на Костю, чуть улыбается.

– Папа! – и бежит к нему.

Глава 2

– Да блин, – Костя подхватывает малыша подмышки и мгновенно вылетает из кухни. – Аня! – раздается строгое из коридора.

А я сижу и шокировано хлопаю глазами. Он что… сказал?

Папа?!

Муж снова передо мной, наклоняется, берет за руки и поднимает со стула.

– Ледяная какая, идем, согреем тебя.

– Кость?.. – мой вопрос застревает на губах, будто примерз.

– Это Ваня, Анин сын, – объясняет торопливо, – показалось ему спросонья! Привиделось мелкому!

Я слышу, как где-то в других комнатах этот мелкий капризничает, ноет тонким голоском: «пап, папа».

Костя нервно облизывает губы, ноздри раздуваются, будто он зол. Хотя голос совсем иной. Заботливый.

– Идем, ванна наливается, – тянет меня за руку в коридор, потом за приоткрытую слегка дверь. Это оказывается ванная комната, маленькая, но уютная, светлая, раковина с зеркалом и ванна, что наполняется голубоватой водой.

Внутри так тепло и влажно, Костя закрывает дверь и обнимает меня за плечи, вжимает лицом в свою грудь и начинает гладить по затылку. Футболка на нем пахнет дымом. Мы оба пахнем.

Прячу лицо, чувствуя, как слезы снова накатывают удушливой волной, обнимаю его за пояс и пытаюсь глубоко дышать, а не рыдать в голос. Любые мысли о том, что осталось в нашем доме, я гашу на подходе в сознание, потому что если начать все это вспоминать и перечислять, то остановиться будет уже невозможно.

Вся наша жизнь…

– Тшш, все будет хорошо, – укачивает меня в объятьях, а голос у самого дрожит.

Мысли о ребенке и этом коротком слове вылетают у меня из головы. Там нет сейчас места для чего-либо кроме катастрофы с нами случившейся.

– Так, все, все, – отстраняется, смотрит на меня красными глазами, – раздевайся и полезай греться, я принесу твой чай. – Решает помочь и вдруг застывает, так же как и я, недоуменно глядя на свитер. – Это чей?

И я смотрю на свитер.

– Я не знаю… – шепчу хриплым голосом.

Костя проводит руками по мягкой вязанной ткани на моих плечах, будто что-то пытается вспомнить. А я почему-то вспоминаю кожаную куртку, что была надета на муже. Я такой раньше не видела.

– А куртка у тебя откуда?

– Куртка? – задумчиво поворачивается в сторону двери, хмурится, – мужик тот дал.

– Мужик?

– Который… – снова смотрит на меня, – вытащил нас из дома. Окно разбил, помнишь?

Я раскрываю шире глаза… не помню!

Помню, как просыпаюсь в кровати от жара и того, что горло дерет от кашля. Открываю глаза и вижу, что по потолочным панелям ползет оранжевое голодное пламя. Гул и звон в ушах.

А потом все как в тумане, будто кусок моей жизни вырезали при монтаже. Голова кружится, покачиваюсь.

– Так, это все потом, снимай его, – отмирает Костя и стягивает с меня свитер через голову. Кидает на тумбу, помогает снять все остальное, трогает воду пальцами. – Давай, – придерживает под локоть, помогает забраться внутрь и прилечь. Спине холодно от стенки ванной, ногам больно от горячей воды.

– Ай, – морщусь я, но ложусь.

– Вот, так будет лучше, – Костя удовлетворенно кивает, потом начинает по-хозяйски рыться в зеркальном шкафчике, достает оттуда какие-то бутылочки и выдавливает густой желтый гель в воду под струю из крана. Оттуда сразу расползается пена. – Это успокаивает. Вроде. Сейчас.

Уходит, оставив меня одну. Я сползаю по ванне и закрываю глаза, она еще не наполнилась, и плечи мерзнут от контраста. Опять начинает трясти нездоровым нервным ознобом. Пена пахнет ромашкой и чем-то еще сладким, детским.

Я открываю глаза и зачем-то снова думаю о ребенке. Папа.

Горло сводит, не могу ни вздохнуть, ни сглотнуть.

Если бы у нас были дети и они спали в другой комнате, мы могли бы не успеть их спасти. Наша спальня на первом этаже в углу дома, туда огонь добрался последним, это спасло нас. И тот, кто разбил окно, кажется, тоже.

А дети…

Закрываю лицо руками и пытаюсь не зарыдать.

Что рыдаешь, дура? То, что вы с мужем так и не смогли родить, сейчас оказалось благом, иначе все было бы еще страшней.

И господи! Какая же это невыносимая боль, находить плюсы в собственном бессилии завести детей. Семь лет мы с Костей женаты, а так ничего и не получилось.

За дверью вновь капризничает проснувшийся ребенок, я слышу приглушенные голоса мужа и Ани, они явно проходят с малышом на кухню, будто пытаются его успокоить.

Я умываюсь горячей водой из ванны, смывая ладонями с лица соленые слезы и копоть, въевшийся запах дыма. Не думать о детях. Не думать о том, что могло случиться с ними. Не случилось! Их нет! Это счастье!

Хватит истерить…

Прохладный порыв воздуха касается моей кожи, и я резко убираю руки от лица, чтобы Костя не видел, как снова плачу. Но меня ждет очередной сюрприз. В открытой двери ванной комнаты стоит еще один ребенок. Уже больше, лет пяти, но тоже мальчик и я, резко вдохнув, прикрываю грудь.

– Ма-а-м! – зовет он так и стоя в дверях, – мама!

– Да что ж ты кричишь? – Аня появляется со стороны кухни и уводит сына, – Кирюша, ты зачем встал? Извините, – кидает мне через плечо.

Костя на мгновение мелькает перед дверью, ловит ручку и громко захлопывает. Я медленно моргаю, все еще не отнимая от себя рук. Мне показалось или он нес на руках того маленького, что плакал?

Не проходит и пары минут, как Костя возвращается с кружкой в руках, той самой, куда он налил мне чай. Закрывает за собой дверь.

– Тут замков нигде нет, чтобы дети не могли запереться. Придется потерпеть, – присаживается на край ванны и протягивает кружку. От него мне не нужно прятаться, поэтому беру ее и все еще дрожащими руками подношу ко рту. Отпиваю сладкий крепкий чай с легкой горчинкой. – Я успокоительного тебе накапал, чтобы ты могла отдохнуть. Тебя всю трясет.

От одной только мысли о причине моего нервного срыва губы снова начинают дрожать.

– Пей еще, – подталкивает кружку за донышко, – не терзай себя. Мы ничего не могли поделать, теперь нам с этим жить.

Я пью, как могу, словно это важная миссия, может быть, это успокоить моего мужа, потому что он за меня переживает больше, чем за дом, который все еще горит, наверное. Но это очень эгоистично так думать, я вижу, как его взгляд застывает в одной точке, его жизнь так же разрушена, как и моя.

Он строил этот дом, это была его мечта. Построил дом, посадил дерево, целый сад даже. Только с сыном не получилось. А теперь…

– Давай, – Костя забирает у меня кружку и отставляет на раковину. Берет мою руку в свою и целует, прижимает кистью к щеке. – Я тебя так люблю, – говорит и закрывает глаза, – я хочу, чтобы ты помнила об этом всегда. Что бы ни произошло.

– О чем ты? – почему мне страшно от этой фразы, – больше ничего не произойдет. Хуже уже некуда, – усмехаюсь сквозь желание разрыдаться, обнимаю его руку своей второй, – я тоже тебя люблю. Мы справимся со всем этим.

Молча кивает, сжимает губы, кусает нижнюю. За дверью снова слышится плач ребенка.

– Кажется, мы всех перебудили, мне так неловко.

– Не думай об этом, пойду, постелю тебе на диване, а ты отдыхай, сколько тебе будет нужно. – Он встает с края, оглядывается, берет с крючка большой полосатый халат и кладет его на край раковины. – Вот, надень его. И шампуни можешь брать любые, все что хочешь, бери. Зови, если что.

И уходит из ванной. Я сползаю в воду глубже и накрываю грудь рукой, сердце грохочет под ребрами, не желая успокаиваться даже после чая с каплями. Как после всего можно успокоиться. Дотягиваюсь до кружки и допиваю все еще горячий чай. Хотя бы дрожать от холода перестаю.

Долго лежать не могу, начинает клонить в сон, поэтому моюсь не глядя какими средствами, и вылезаю из ванной, надеваю махровый халат и понимаю, что он мужской, пахнет гелем для душа, как у Кости. Наверное, мужа Ани, которого сейчас нет дома.

Мне становится опять неловко стеснять Аню и ее семью.

Осторожно выхожу из ванной, прислушиваясь к тишине. Дети, надеюсь, уснули. Прохожу по короткому коридорчику в сторону кухни, надеясь, что там Костя. Свет горит…

– Ну что ты дуешься? Что мне еще оставалось делать? – слышу его голос. – Куда еще идти? У меня дом сгорел!

– Не знаю, – эмоционально отвечает Анна, – не знаю я! А мне теперь как?

– Разберемся! – чуть рычит Костя.

Меня заливает жаром стыда, мы явно мешаем жизни этой семьи. Сейчас еще хозяин вернется, а тут не прошеные гости. Надеюсь, он адекватный человек и войдет в наше положение. Не выгонит хотя бы несколько дней, ведь мы не можем ни в гостиницу поехать, ни квартиру снять, у нас даже паспортов не осталось. Все сгорело.

– Как я им скажу, чтобы они к папе не подходили?

Глава 3

– Извините, мы не будем долго вас стеснять! – врываюсь в кухню, – и тем более вашего мужа! Мы съедем, как только найдем куда, да Кость?

Костя и Анна чуть ошарашено переглядываются, когда я влетаю в длинном мужском халате и едва не падаю, наступив случайно на подол. Не дай бог, она решит своего мужа из дома выставить на время из-за нас, чтобы нам всем хватало места. Дом, конечно, маленький, но мы не настолько наглые с Костей…

– Таня! – муж подхватывает меня, не давая упасть, – ну ты чего? Идем, уложу тебя, – сразу переключает на меня все внимание, уводит из кухни.

– Кость! – слышится голос со спины.

– Аня, потом! – шипит на нее через плечо, но даже не оборачивается. Шепчет мне, – даже не думай об этом, я все сам решу. Разберусь.

– Ты же не позволишь ее мужу жить где-то отдельно? Детки же папу будут искать, ну как они без него?

– Справятся, не переживай о них, – ведет меня в большую гостиную, в середине комнаты разложен диван, застелен цветастым постельным бельем и большим пуховым одеялом. Укладывает меня, гладит по волосам. – Ты лучше о себе думай, о нас.

И в его глазах столько эмоций, мое сердце колотится, не представляю себе свою жизнь без Кости. Даже думать об этом страшно, намного страшней, чем пожар. Он мой мир, мой смысл жизни, после смерти родителей от ковида, он единственный, кто остался из близких.

– Спи, любовь моя, – мягко целует в лоб, поднимается. Ловлю его за руку в последний момент.

– Куда ты?

– Мне нужно сходить к дому, проверить… – он не договаривает, но я понимаю, что речь о том, чтобы узнать потушили его или нет. Посмотреть, что осталось, поговорить с пожарными, если они все еще там. – Я скоро вернусь.

Приседает еще раз на край и целует меня в веки, заставляя закрыть глаза. Потом тихо уходит, пока я их не открыла. Вздыхаю и мысленно обнимаю его. От этой заботы и нежности я немного расслабляюсь и успокаиваюсь.