Не просто реальных слабостей, но воображаемых и желанных. Вспомним нашумевшее интервью президента Джимми Картера журналу «Плейбой» на тему похоти, когда он ничтоже сумняшеся признался, что «не раз прелюбодействовал в сердце своем». Так поступало большинство из нас, стараясь, впрочем, сохранять в памяти только наиболее трогательные и наименее постыдные из своих фантазий. А что делать с теми позорными, недопустимыми, низменными адюльтерами сердца, которые мы предпочли подавить?

У этого пресловутого допущения президента Картера есть вторая часть, которая поражает меня еще большей наглостью. Признав свои грехи-мечтания, президент Картер продолжил: «Господь признает эти мои деяния… ибо я их совершаю… и Господь мне это прощает». С точки зрения человека неверующего, это звучит более чем самодовольно: Бог не только простит Джимми Картера на Страшном суде, но и уже прощает его по ходу дела всякий раз, когда учащенно бьется это похотливое сердце. Не иначе как президентам дана бóльшая прозорливость, нежели всем нам, в понимании природы и великодушия Всевышнего.

Так вот, в связи с этим возникает еще один вопрос: а что, если бы существовал такой способ продуцирования АЗЕСМов, который не требует, чтобы пациент – вы, я – прежде перенес катастрофический инсульт? Люди, в конце-то концов, трепанируют себе подобных со времен неолита – сверлят отверстия в черепе, чтобы выпустить демонов, злых духов и безумие, чтобы ослабить давление на мозг, облегчить эпилепсию и другие психические расстройства. В северноевропейской живописи начала XVI века была популярна подтема, обозначаемая как «Извлечение камня безумия». Самый известный пример оставил нам Иероним Босх, изобразивший дебелого немолодого крестьянина, который откидывается на спинку деревянного кресла, тогда как хирург, надев на голову жестяную воронку, долбит лоб своего пациента. (Впрочем, не исключено, что воронка – это опознавательный знак хирурга-шарлатана.)

Что, если бы стало возможным просверлить в черепе точно выверенную дыру, причинив бесконечно малый ущерб, чтобы спровоцировать полное высвобождение наших воспоминаний? Трудно, конечно, представить, чтобы какой-нибудь нейрохирург согласился выполнить подобную манипуляцию или уверовал в ее общественную пользу. (Такие доводы, как «Я хочу получше запомнить свою матушку» или «Для меня это стало бы огромным подспорьем при написании автобиографии», малоубедительны.) А ведь существует помимо этого и долгая, хотя и не особо выдающаяся история самотрепанации, так что, возможно, какая-нибудь отважная душа, страдающая амнезией или ранним слабоумием, сможет убедить себя в целесообразности этой процедуры… и опять же, безрассудным кандидатом, скорее всего, окажется мужчина. Один из популярных инструментов самотрепанации – это стоматологическое сверло. Умники прибегают к такому методу, чтобы «улучшить мозговое кровообращение», а также открыть – почти в буквальном смысле – «третий глаз», якобы ведущий к духовному просветлению.

Но представьте себе далее, что в какой-то момент это стало не только хирургически осуществимо, но и вполне законно: так не захотите ли попробовать? Вероятно, на первых порах для прохождения процедуры можно будет подкупить добровольцев, которые сочтут, что это ничуть не хуже, чем продажа собственной крови.

АЗЕСМ – лишь необходимая, сама собой возникшая аббревиатура. Но поставьте пробел – и вы получите почти что «Аз есмь». Что вполне уместно. Память – это идентичность, как мы нередко повторяем сами себе. Тогда все хранящиеся у нас в голове АЗЕСМы образуют в совокупности то, что мы собой представляем. А за этим скрывается Великий «Аз есмь», что приближает нас к указанию на христианского Бога. Прежде Он карал нас или награждал, потому что помнил каждое наше деяние, каждую мысль и эмоцию, пропущенную нами через себя. Хотя многие до сих пор верят, что после смерти их ждет Страшный суд, теперь появился и конкурирующий, предсмертный, потенциально доступный суд, обновленный и секуляризированный. Каталог наших грехов не внесен в монументальную книгу записей святого Петра, но хранится у нас в мозгу. Чтобы найти ключ, потребуется – вполне возможно – только бригада невропатологов.

Но кто тогда возьмет на себя роль Бога? Не оперирующий же хирург: он не более чем специально обученный посредник. Так что судьями останемся мы сами. А это, неровен час, приведет к самооправданию. Если только, наоборот, не заставит нас повзрослеть.

Я узнал еще кое-что о случае с человеком, который помнил каждый съеденный им пирог. Его АЗЕСМы начали возникать через девять месяцев после инсульта, а их временнáя линия проходила через всю его жизнь, с той поры (которую нам, как принято считать, помнить не дано), когда он был годовалым младенцем, и до сегодняшнего дня. Спусковым крючком могли служить прикосновение, запах, вкус или зрительный образ. Однажды запах свежего теста вызвал у него детское воспоминание: как он топал босиком по бабушкиной кухне, держась за мамину руку. Он снова увидел бабушкин фартук и ощутил «округлое чувство подошв» своих ног. Все это звучит очень по-прустовски.

Но бывало и так, что «каскад» воспоминаний возникал у него без каких-либо конкретных сенсорных стимулов: однажды он во всех подробностях вспомнил семейное посещение всемирной выставки ЭКСПО-1967 в Монреале – в ту пору ему было три года. Кроме того, оказалось, как ни странно, что после инсульта у него улучшилась бытовая память. Ко всему прочему он обнаружил, что способен по желанию подавлять свои АЗЕСМы. Вероятно, какому-нибудь страдальцу такой выключатель принес бы огромное облегчение; а если вы, скажем, пишете автобиографию, то сможете прерваться, чтобы по ходу дела отредактировать тираду, извергаемую из вашего мозга. А со временем – вполне возможно – будет найден еще и включатель: тогда вы сможете в любой момент получить доступ к своему прошлому во всей его полноте – было бы желание. Но вот вопрос: захочется ли вам знать о себе абсолютно все? Хорошая это идея или плохая?

Отсюда – следующий вопрос. Корректно ли называть визуальный каскад всех когда-либо съеденных нами пирогов «воспоминаниями»? Ведь то, что мы привычно считаем воспоминанием, посещает нас, часто или не очень, на протяжении всей нашей жизни, слегка изменяясь от раза к разу, пока в конце концов не сложится в ту версию, которую мы убедим себя считать правдивой. Но когда подопытный, о котором шла речь в том клиническом отчете, пережил «полный детализированный доступ» к посещению монреальской ЭКСПО, этому, вероятно, не предшествовали более ранние воспоминания (хотя домашние наверняка ему что-то рассказывали). Таким образом, это, по-видимому, было не обычное ослабление памяти, а, скорее, новая репрезентация первоначального опыта, корректное возрождение не того, что помнил взрослый мужчина, а того, что получил детский мозг в тот забытый день много лет назад. Это было, скорее, не просто «девственным воспоминанием»: это было само событие, обработанное мозгом на раннем этапе. Не подтолкнет ли это вас к самотрепанации?

Здесь необходимо обозначить два тезиса:

1) Далее последует собственно рассказ (или рассказ в рассказе), но не вдруг; и

2) Книга эта станет для меня последней.

У меня сложилась теория о том, что постоянный бешеный натиск нежелательных – или, по крайней мере, непрошеных – высокоскоростных АЗЕСМов может склонить нас к самоубийству. Допустим, это преувеличение. Но если мы, подобно Любителю Выпечки, не найдем способа их отключить, это, несомненно, нарушит ход нашей привычной жизни. В своем классическом исследовании «Ум мнемониста» советский нейропсихолог А. Р. Лурия описал случай с неким Ш., впервые появившимся на горизонте ученого в двадцатые годы прошлого века. У Ш. была невероятная память, функционирование и техника которой изучались в лабораторных условиях на протяжении тридцати лет. Он мог с поразительной точностью запоминать и воспроизводить последовательности букв и цифр, целые предложения и разрозненные слова, а также в мельчайших подробностях описывать эти тесты более десяти лет спустя. Одним из методов, которые он использовал, было приписывание эйдетических образов ключевым словам:

Вот мне говорят «слон» – и я вижу зоопарк; говорят «Америка» – и я ставлю здесь дядю Сэма, «Бисмарк» – и он должен стоять около памятника Бисмарку; мне говорят «трансцендентный» – и я вижу моего учителя Щербину: он стоит и смотрит на памятник…

Ш. также страдал синестезией, что добавляло ему ежедневной нагрузки. Каждый слышимый им звук сопровождался светом и цветом. Как-то раз у него спросили, не забыл ли он некий конкретный забор. «Нет, что вы, – ответил он, – разве можно забыть? Ведь вот этот забор – он такой соленый на вкус и такой шершавый, и у него такой острый и пронзительный звук…» Вот он приходит в ресторан: «Я выбираю блюда по звуку. Смешно сказать, что майонез – очень вкусно, но „з“ портит вкус: „з“ – несимпатичный звук… И, если плохо написано в меню, я уже не могу есть – блюдо кажется мне такое замызганное». Все это звучит тягостно; так оно и было: любой внезапный шум или отвлекающий момент во время обращения Ш. к памяти вызывал «клубы пара» или «брызги», которые заслоняли то, что он пытался считывать. А поскольку Ш. с неизбежностью сделался артистом эстрады, доброжелательные или злонамеренные попытки зрителей помочь ему или помешать приводили к невероятному напряжению.

И как это повлияло на его характер и личную жизнь? Поначалу Ш. производил на Лурию впечатление «несколько замедленного, иногда даже робкого человека», но при этом оказывалось, что «мир ранних воспоминаний Ш. несравненно богаче нашего». Во взрослой жизни он десятки раз менял род занятий, пока не стал зарабатывать профессией мнемониста, которая требовала от него решения задач и демонстрации возможностей памяти. Но в остальном этот странный дар зачастую оказывался ему помехой. Например, он, по сути, не мог читать книги, потому что персонажи, которых он помнил в связи с другими, сходными книгами, постоянно вклинивались в текст у него перед глазами. Ему с невероятным трудом давалось чтение стихов, так как образное мышление и язык сбивали его с толку. Как он признавался Лурии: «Я понимаю только то, что я вижу». И не помнить он тоже не мог: он не мог отключить этот участок своего мозга. Окружающие воспринимали его как мечтателя, не замечающего течения времени. В разговоре он без конца уходил в сторону: у него была органическая неспособность держаться в рамках темы. Так, если в разговоре с ним вы упоминали слово «лошадь», он отвечал: «Вы меня спрашиваете о лошади, но ее цвет и “вкус” – все это создает массу впечатлений».

Эта отвлекаемость придавала ему беспомощный вид, а потому на окружающих сам он производил впечатление «скучного, неловкого, несколько рассеянного человека».

Лурия отмечает, что у Ш. была семья – «прекрасная жена и сын, который добился успеха», но даже это воспринималось им будто сквозь дымку. «Действительно, – заключает Лурия, – трудно сказать, что было для него более реальным: мир воображения, в котором он жил, или мир реальности, в котором он был временным гостем». Это, надо думать, ужасающе незавидная доля: быть временным гостем в собственной жизни.