Припарковавшись у высотного нашего дома, поднимаюсь домой. Надежда, что жена там, умирает, стоит переступить порог.

Заставив себя помыться, сменить одежду и выпить кофе, я беру вещи и снова спускаюсь к машине. Еду на работу.

Я работаю в фирме отца. И потому, когда он оказывается в здании, сразу иду к нему.

– Ничего?

– На работу он не вышел.

– Твою мать! – ругаюсь и запускаю нервно пальцы в волосы.

– Успокойся.

– С ней что-то случилось. Я поеду в полицию.

– Не раньше завтрашнего дня. Трое суток – закон.

– Я плевать хотел на эти сутки. Она попала в беду, а я не могу ей помочь.

– И что ты им скажешь, когда тебе зададут вопрос, обращался ли ты к ее родным?

– Я понимаю, что тебе наплевать, отец. Но она моя жена. Женщина, которую я люблю и, возможно, подвел.

– Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, – держаться за это слово «возможно». У тебя нет ничего, с чем можно пойти в полицию. Мы ждем до завтра, а потом идем в полицию.

– Я…

– Стервятники СМИ тут же разнесут твой визит в газеты и журналы. Как станешь отмахиваться? А я? Твоя мать, которая состоит в совете благотворительного фонда помощи женщинам, прошедшим насилие в семье.

– Это тут при чем?

– При том, что твоя жена пропала. И ты не знаешь, где она. Твоими словами будут: «Мы поссорились», – и тебя сожрут. Потом она появится, а ты останешься монстром и тираном.

– Мне все равно. Если с ней что-то случилось…

– Поверь, когда Василиса вернется живая и невредимая, ты пожалеешь о том, что слишком рано пошел в полицию и нагнал на себя это дерьмо. Сутки, сын, – он хлопает меня по плечу и садится за стол. – Мне нужно работать. Тебе тоже. Поедешь на встречу с Репиным вместо меня. Отвлечешься.

– Я хотел поездить по городу. Нагрянуть к ее родителям…

– Встреча в час дня, и ты должен там быть, – отрезает он и вскрывает первое из кучи писем, закрывая разговор.

День длится вечность. До обеда я снова езжу по городу. Совершаю звонки. Затем еду на ту самую встречу, а после нее снова принимаюсь за поиски.

На месте, где я оставил Василису, ничего нет. Старая типография, состоящая из трех зданий, заброшена и закрыта. Но я все равно обхожу ее вокруг. Вместо асфальта тут бетонная пыль и мелкий гравий.

– Пустая трата времени, – качаю головой, сажусь в машину и уезжаю.

Так и не появившись в офисе, я после поездки к родителям жены возвращаюсь домой.

На телефон, который я бросаю на столик в гостиной вместе с ключами и кошельком, – куча уведомлений от отца, что он недоволен мной. Но мне чертовски наплевать на это.

Я беру себя в руки и собираюсь позвонить в какое-нибудь детективное агентство, раз полиция под запретом. Но отец с мамой приезжают ко мне домой.

Он словно знал, что я собираюсь сделать что-то такое, поэтому отнимает телефон.

– Что ты творишь?

– Хочу убедиться, что ты не натворишь глупостей.

– Володя, не стоит, – мама мягко улыбается ему и протягивает руку. – Сейчас не время для конфликтов. Скажи ему, зачем приехал на самом деле.

Я смотрю на отца в ожидании.

– Завтра, если твоя жена не выйдет на связь, – говорит он, вложив в мою руку телефон, – я позвоню одному частному детективу, чем идти к этим остолопам из полиции.

– Я собирался сделать это сегодня.

– Завтра утром, Елисей.

Согласившись подождать, я снова провожу ночь без сна, и организм дает сбой. Поэтому я, вырубившись под утро, не слышу будильник, но стук в дверь моментально заставляет подскочить с дивана.

Я бегу к двери так быстро, что почти падаю, и, открыв ее, сталкиваюсь с такими же бездонными и серыми, как у моей жены, глазами.

Но это не она, а ее сестра.

– Настя… – я задыхаюсь от того, сколько вопросов мне нужно задать. Но я не успеваю ни звука больше произнести, так как она, сжав губы, наотмашь бьет меня по щеке.

От удара мою голову заносит. Щека горит. И когда, проморгавшись, поворачиваюсь к ней снова, вижу, что сестра моей жены плачет, а за ее спиной материализуется их семейный адвокат.

Глава 4

Василиса

«Холодно» – это первое, что пронеслось в моих мыслях, когда сознание стало медленно проясняться.

Я так сильно замерзла, что попросту не чувствовала пальцев на руках и ногах.

На самом деле я не чувствовала своего тела вовсе.

Дыхание было поверхностным, но на губах, которые ощущались распухшими, застыл остаточный всхлип. Он и сорвался с них, когда я попыталась сделать более глубокий вдох, так как показалось, что кислород в легких почти закончился.

Нервные окончания затекшего тела тут же пробудились, и агония опалила каждый миллиметр кожи и мышц.

Боль.

Она была всюду.

Я всхлипывала, почти беззвучно роняя горячие слезы. От этого боль становилась лишь сильнее. И мне бы остановиться, но я не могла. К больному самочувствию добавились воспоминания, которые нечем было заглушить. Точнее – их обрывки. Самые жестокие моменты этой бесконечно длинной и безобразной ночи.

Слез стало больше, вместе с ними – и боли.

Попытавшись открыть глаза, я поняла, что не могу этого сделать. Видимо, удары, которые меня отключали от сознания, были сильней, чем я помнила.

Разлепить в итоге получилось только левый. С трудом, пересиливая саму себя, я повернула голову. Осмотрелась. Было туманно и сыро. Воняло плесенью. Видимо, это то самое здание, у которого он ударил меня.

Перекатившись набок, рыдая, я почувствовала: заболела грудная клетка и всё, что ниже пояса. Словно с меня содрали кожу.

Воспоминания жалили беспощадно, но я хотела выбраться отсюда. Потому что одна мысль, которую я тянула словно на поводке, пропадая в беспамятстве и вновь приходя в сознание, была: «Я не хочу умирать».

Отгораживаясь от боли, я заметила свою сумочку. Она валялась у стены в двух метрах от меня. Казалось, что это расстояние гораздо больше, когда я перекатилась на живот и поползла вперед.

Преодолевая расстояние по миллиметру, я думала о том, что солнечные лучи – это приятно. Что ветер августовских дней – самый ласковый, а запах цветов – лучший в мире аромат, созданный природой.

Я не думала о боли. О том, что на мне нет одежды и я ползу по бетонному полу, потому что не могу встать на ноги или даже на разбитые, исцарапанные колени.

Окна старой типографии (я надеялась, что это именно она) были грязными, но они пропускали свет. Значит, уже утро. Я видела каждую деталь пространства, кроме темных углов.

Насильник оставил меня, когда всюду стал проникать красноватый рассвет. Это было красиво. И лежа уже без слез, голоса, чести… опустошенная, сломленная и униженная, я смотрела в одно из окон.

Я хотела видеть красоту, даже если остальной мир теперь был выкрашен в черный цвет.

«Что, если это последний рассвет, который я увидела без искажения?»

Добравшись до сумочки, я не питала надежду, что найду в ней телефон. Но он был там.

Вытащив его трясущейся рукой, я попыталась разблокировать отпечатком пальца, но грязь не позволяла. Пришлось вводить пин-код. Не с первого раза, но я справилась. Пальцы не попадали по нужным цифрам.

В голове било словно молотком. Кружило. Тошнило ужасно. Но я понимала, что сейчас должна собрать последние силы для звонка. Я даже не стала пытаться войти с пин-кодом в мессенджер и позвонила по мобильной связи.

Сестра ответила сразу. Хоть и была всегда сложной на подъем.

– Василек? – донесся ее добрый и приятный голос, он вытеснил другой голос из мыслей, который я слушала много часов подряд. – Ты чего…

– Помоги мне, – мой голос был все еще хриплым. Должно быть, я его сорвала. – По-моги…

– Василиса, что с тобой? Где ты? – теперь она звучала обеспокоенно.

Я не хотела этого. Но она была той, кому я могла позвонить сейчас, кому хотела…

– С-старая тип-пограф-фия, – челюсти стучали друг об друга. Озноб становился сильней. – Мне н-нужна помощь.

– Боже! – вскрикнула она, и дальше послышался шорох. – Я с тобой, слышишь?

– Одежда, – сказала я с трудом.

– Что? Одежда? – послышалась тишина.

– …нужна, – закончила я свою мысль.

– Я уже еду, слышишь меня? – грохот закрываемой двери был оглушительным.

Я слышала. Но ответить уже не могла. Не могла говорить.

Меня будто утягивало в другое пространство.

Словно кто-то отключал один за другим цветовые фильтры, пока не осталось лишь черного и белого.

Я лежала на боку, немного подтянув ноги. Телефон рядом у головы. Голос сестры был уже очень далеко.

Что-то внутри безвозвратно ломалось с громким хрустом. Я больше не чувствовала аромата цветов, не помнила ласки солнечных лучей и ветра. В этом мире, где я теперь буду жить, больше не было ничего, кроме пустоты и бесконечной боли.

***

– О господи, – донеслось откуда-то издалека, с завыванием и огромной горечью, пропитывающей каждую букву. – Сестреночка моя… Боже мой…

Голос был таким знакомым и приятным, что я тут же очнулась.

На мгновение я испугалась, что ОН вернулся. Но затем расслабилась. Это был голос моей сестрёнки. И глаза, все еще закрытые, заволокло слезами.

На тело легло что-то мягкое и медленно стало согревать кожу.

– Твою мать, – этот тон принадлежал отцу. Бесспорно. Но внутри всё запротестовало.

Стало страшно. Стыдно. Мерзко…

– Нет… нет… – сотрясаясь, я попыталась прикрыться, превозмогая сильную боль. Стискивая челюсти.

Горло раздирала сухость, будто кто-то засунул в него ёршик и прочистил, а тело было ещё более онемевшим от неудобной позы и избиений.

Но я всё равно пыталась.

Кто-то плакал. Громко.

– Василиса?

Снова с трудом приоткрывая всё тот же левый глаз, я увидела нависающего надо мной отца.

Он бы не причинил мне зла, но было страшно. Просто реакция на присутствие человека в мужском обличии.

– Нет… – крик застрял в сорванных связках, а руки машинально стали дёргать ткань.

Казалось, он видел всё моё тело. Я была голой. Уязвимой.

– Папа, отойди. Она боится.

Теперь я видела: маму в шоке, Настю всю в слезах. Мышцы попытались расслабиться, потому что, по идее, я была в безопасности. Почти удалось.

– Родная моя, – всхлипывала сестра, и из моих глаз потекло ещё больше слез.

«Выходит, я не умерла?»

– Я с тобой. Я здесь.

Она шептала, укрывая меня плотнее. Мама натягивала носки на окоченевшие от холода ноги и руки, пальцы которых застыли, затем отошла к отцу, и они о чём-то заговорили. Я не слышала. Я смотрела в глаза. Серые. Родные. Они были такими теплыми, что стало теплее внутри. Там, в самом центре души, где остался лишь мрак, она была крохотным лучиком.

Настя плакала, улыбаясь. И повторяла: «Я с тобой».

Становилось теплей. Но боли было в разы больше. Однако я её терпела.

«Ведь могу вытерпеть, да? Ещё немного.»

Сломленная «Васька» внутри рыдала и кричала «Нет». Но я знала, что смогу.

– Василиса, – мамин голос ворвался в мой мир, когда я пыталась договориться с самой собой. – Нам нужно тебя отнести в машину. Понимаешь?

– Да, – ответила беззвучно, одними губами.

– Папе придется взять тебя на руки.

– Нет… я не одета. Я не одета… Не хочу…

Настя услышала, поняла, что я сказала, потому что была ближе матери, и попросила отца выйти. Они натянули на выворачивающие от боли ноги штаны. Приподняли, на что я вскрикнула, и сверху оказалась кофта на замке.

Сестра застёгивала её, и потому я прошептала ей на ухо нечто, кажущееся мне сейчас важным: «Не говори ему».

– Что?

– Не говорите… ему.

Я была безвольной куклой, которую сломали и собрали снова неправильно.