– Она даже не отвечает на мои звонки и сообщения. Её нет ни в мессенджере, ни в социальных сетях. Она не вышла на работу, и её подруги даже не знают о ней ничего. Так как я, чёрт возьми, должен что-то узнать?

– Только из первых уст, – спокойно и всё так же скучающе отвечает этот робот.

Я поднимаюсь на ноги и принимаюсь ходить за диваном, на котором сидел.

Стук моих туфель разносится по всему первому этажу. Да, эта семья из тех, к кому вы входите, не снимая обувь.

– Почему она внезапно попросила развод?

– В папке есть ответы на многие вопросы.

Разозлённый и уставший от того, что все двери, в которые я стучу, закрыты, я подхожу к столику. Хватаю папку и раскрываю её.

Пропустив, о чём сам документ, ищу в «теле» самое важное.

– «Непреодолимые разногласия»? – читаю вслух причину развода. – Что за ерунда?

– Всё записано со слов нашей дочери.

Усмехнувшись от абсурда, «иду» дальше.

«…всё имущество оставить за тем, на кого оно оформлено (далее перечисление домов и машин, которыми мы владеем) … Ни на что не претендую и так далее».

То есть она отказывается от судебного разбирательства. Не будет требовать половину моих денег, бизнеса… НИЧЕГО!

– Очень похоже на спешку, – выдаю то, куда сводятся все мои мысли. – Она вообще в стране?

Марина Робертовна впервые выдаёт эмоцию – изумление, судя по её вздёрнутым бровям.

– Разумеется. Неужели женщина в наши дни не может потребовать развод и при этом не отвечать на вопросы? Моя дочь решила, что этот брак ей не нужен. Она уходит, не крича и не забирая последние носки. Елисей, – она смотрит на меня как на идиота, – просто соглашайся и разойдёмся с миром. Что Ефим, что Володя – занятые люди. Пока ты будешь лелеять обиды, бизнес может прийти в упадок. Инвесторы и будущие клиенты не оценят шумихи. Это же просто смешно, что мне приходится тебе об этом напоминать.

Закатив глаза, она потянулась к бокалу (и это в такую рань?) и осушила его.

Тесть сидел, изучая моё лицо. И вроде бы казался расслабленным. Но ощущение, что тут все под напряжением и вот-вот ударит током, не покидало.

Всё, что сейчас я имел, – это безысходность в этом разговоре. Они не сдвинутся с точки, но и я не планировал.

– Значит, если я не подписываю документ, мы разводимся с ней в судебном порядке?

– Именно так, чего я бы тебе не рекомендовал. Сегодня у нас с Владимиром встреча, – встав, он застёгивает пиджак и смотрит на меня жёстким, холодным, серым взглядом.

– Будете давить через отца?

– Это бизнес. И он синоним слова «давление».

– Это мой брак. Мой и Василисы.

– Очевидно, моя дочь больше так не считает.

Проверив время на своих наручных часах, Ефим Сергеевич делает несколько шагов к адвокату.

– Думаю, сегодня вы нам не понадобитесь, Григорий Александрович. Если Елисей одумается, он с вами свяжется сам.

– Мой ответ вы знаете.

Разворачиваюсь с одним очень важным убеждением, следую к двери, услышав, как тёща просит адвоката задержаться.

Меня догоняет тесть, и у входа, когда я открываю дверь, зовёт по имени. Стоит обернуться, мне в живот прилетает сильный удар, который сбивает дыхание и заставляет подавиться воздухом.

Остатки кислорода выходят из меня сдавленно, пока я корчусь и падаю на пол. А он переступает через меня и уходит к своей машине, ни слова не сказав. Ублюдок!

Отдышавшись и придя в себя, я опираюсь на стену и поднимаюсь с пола. Затем бреду к машине и уже там достаю телефон. Набираю отца.

– Да, – отвечает он, очевидно, злясь, что я его отвлёк.

– Частный детектив, который у тебя есть, – дай мне его номер.

– Зачем?

– Отец, просто дай мне его номер, если доверяешь ему. Нет – сам найду, к кому обратиться.

Он тяжело вздыхает и сбрасывает. Я уже решаю, что он не отправит мне контакт, но через секунду на телефон приходит сообщение с номером и именем мужчины.

«Если они не отвечают на мои вопросы, тогда я найду ответы сам!»

Глава 6

Василиса

Просыпаться страшно.

Просыпаться в темноте – неописуемый ужас.

Я лежала на роскошной кровати. Знаю. И меня заботливо укрыли теплым одеялом, потому что мне все еще было холодно. Словно холод бетона проник до самых костей и остался там.

Но темнота искажает все эти вещи. Делает их еще страшней и ужасней.

Кровать кажется слишком мягкой, чтобы я утопала в ней и не могла сопротивляться достаточно сильно. А одеяло… слишком тяжелое. Оно давит на тело и запутывает ноги, делая движения скованными.

Крик застревает в горле.

Таким кошмаром кажется эта реальность.

– Василиса! Сестренка! Ты дома. Дома, – рядом слышится плач и быстрый, умоляющий шепот.

Он не похож на тот, что говорил: «Какая удача! Мне сегодня очень повезло, красавица!»

Но этот противный звук заглушает остальной мир и не позволяет ускользнуть от этой дикости.

И когда кажется, что я вот-вот сойду с ума от боли и страха, включается свет. Он топит темноту, побеждая и прогоняя демонов. Но почему-то хочется сойти с ума, чтобы больше не испытывать этого, снова просыпаясь.

Распахнув глаза до покалывающей боли, я напитываюсь светом. Позволяю ему заглянуть в каждый уголок двигающихся глазниц. И дышать. Глубоко.

– Свет… – шепчу, уставившись в потолок, собирая рассыпавшийся рассудок.

– Что?

– Больше не выключай. Не надо…

Медленно моргнув, потому что в глазах стали собираться слезы, я поворачиваю голову к сестре. Настя тут же опускается у кровати на колени, боясь быть ближе, и тянет руку. И когда я хочу коснуться ее в ответ, то улавливаю грязные, сломанные ногти. Кожу, которую пытались отмыть, очевидно, полотенцами.

Она замечает мой взгляд и, оставив попытку коснуться, опускает глаза.

– Это я тебя протирала.

– Что? – дыхание стало прерывистым. Она видела меня. Видела…

– Нет-нет, – тут же добавляет, когда из меня начинает рваться сиплый звук. – Я не… никто не стал…

Так поэтому грязь на мне словно вторая кожа? Она смыла ее лишь с рук.

– Грязь…

– Что?

– Ее можно попробовать смыть. Быть может, она уйдет.

Что если это поможет очиститься окончательно?

– Конечно. Набрать ва… Ох… врач сказала, что ванну нельзя.

И от омерзения слов меня воротит. Мне хочется раздирать кожу, чтобы смыть все кровью и больше не переживать ни о чем.

– Можно попробовать… – снова говорю. Потому что пока еще верю, что это очищение возможно.

Откинув одеяло, которое сбилось в моих ногах, я словно горю в огне. Жжение…

Сестра дергается помочь, но я замираю, и она тут же опускает руки.

С головокружением я сажусь и, немного придя в себя, пытаюсь встать.

Но сил нет. Совсем.

– Позволь помочь, Василек.

Видя такие же грязные ноги, меня снова мутит. Но я подавляю отвращение к своему телу и киваю ей.

– Только держи меня за руку.

– Хорошо.

Мы доходим до ванны. Там огромная душевая, но я знаю, что не смогу стоять. А оставить сестру внутри я не осмелюсь.

– Пуфик, – говорит она громко.

Я смотрю на кожаный пуф у трюмо, которое стоит в ванной, и, поняв ее задумку, киваю.

Прислонившись к стене, жду, когда она поставит его в душевой, прямо под лейкой. И неловко переминается, поглядывая на меня. Не зная, как быть.

– Пожалуйста, – шепчу ей.

– Я оставлю дверь открытой, но клянусь не войти. Ты просто позови.

– Не входи, – сжимаю челюсти, борясь со слезами.

– Не буду. Клянусь.

Настя уходит, оставив дверь нараспашку. Я подхожу, держась за все подряд, что попадается под руку, к пуфу и сажусь на него, подняв ночнушку. Брезгливость к собственному телу такая сильная, что я закрываю глаза и стягиваю медленно через голову вещь, чтобы не видеть того, что на мне оставил тот подонок. Бросаю в сторону сорочку и сразу же тянусь к панели на стене наощупь. Вода вырывается из лейки ледяная. Но я лишь содрогаюсь слегка. Затем она становится все теплей, и с каждой секундой она действует на меня как доверчивый источник, под которым можно выплакать все, что внутри не находит места.

И я начинаю рыдать. Сгорбившись под прозрачными струями, грязь и даже боль утекают в слив. Очищается лишь поверхность, но не память.

Когда я зову Настю, растеряв последние силы, на мне промокшая насквозь ночнушка, а тело трясется от усталости.

– Я забыла про полотенце, – вздыхает она и открывает шкафчик. – Вот.

– Спасибо. Я не могу, – признаюсь ей и, подавляя протест тела и души, позволяю ей мне помочь.

Настя вытирает волосы и ступни, но не пытается сделать больше. Она накидывает на меня полотенце и помогает вернуться в комнату.

– Дай пижаму, – прошу ее. От мысли снова надеть платье, даже ночнушку, тошнит.

– Конечно.

Она терпеливо подает мне ту, что с длинным рукавом, – рубашку и штаны, плюс трусы со спортивным лифчиком, без которого я тоже отказалась быть. Затем ждет, пока я оденусь, согласившись отвернуться. Потом я ложусь, лишенная последних сил.

– Хочешь…

– Спасибо тебе.

– Не надо, сестренка. Я хочу принести тебе еды.

– Не хочу.

– Но тебе нужны силы.

– Не нужны.

– Василиса, я не позволю тебе опустить руки.

Но я не отвечаю ей. Потому что смысл этих слов теперь носит иной характер.

– Когда я уеду? – перевожу тему.

– Ты проспала восемь часов.

Быстро глянув на тумбочку, вижу расплывчатую цифру «2».

– Почему я плохо вижу?

– У тебя, скорее всего, сотрясение мозга и… глаз…

– Что с ним?

– В нем лопнули капилляры. Он красный. Весь. В клинике тебя обследуют полностью. Врач мало что могла сказать, так как ты была без сознания.

– Так когда?

– В пять утра. Чтобы без пробок покинуть город.

– Хорошо.

Она закусывает губу и словно жует ее.

– Что?

– Отец связался с адвокатом. Они ждали, когда ты проснешься, чтобы услышать твое мнение. Думаю, они внизу.

– О чем?

– О твоем муже.

При упоминании Елисея я не понимаю своих чувств и эмоций. Внутри так много всего бродит. Но одна выбивается на этом фоне. Самая четкая и понятная – я не вернусь к нему.

Я не могу.

– Нет. Не хочу.

– Что случилось, можешь рассказать?

Дыхание тут же учащается, а, закрыв глаза, я пытаюсь сдержать слезы.

– Мы поссорились, – сиплю, пока еще не впала в истерику. – И я попросила его меня высадить. А потом…

– Все. Все. Не надо. Чш-ш… Я поняла.

Она мягко касается моих пальцев, которыми я схватилась за подушку, лежа на боку.

Но маятник словно был запущен, и успокоиться так быстро я не могла.

– Я не смогу… больше нет…

– Знаю, Василек. Знаю. Отец предложил через адвоката осуществить развод.

– Да. Пусть. Не говорите ему. Я виновата. Это все я…

– Неправда. Василиса, ты не виновата. Ты что? Это все тот ублюдок…

– Это я… это все я…

– О боже…

Я услышала сквозь рыдания, как она бежит из комнаты. А я осталась корчиться в агонии слабости и постоянных мыслей, что я виновата.

Успокоил очередной укол. Но в сон лекарство клонило не очень сильно. Поэтому я застала вошедших маму, отца и адвоката. Последние двое остались у дверей, потому что я тут же испугалась их присутствия.

– Василиса, так ты согласна с разводом? – голос отца был ледяным.

– Да, – мой был чуть слышно. Но он понял. Адвокат кивнул.

– Мы ничего ему не скажем. Во-первых, он начнет тебя искать…

– Нет. Не надо… – засуетилась я вяло.

– Мы не будем, – тут же успокоила сестра.

– Во-вторых, ты уедешь далеко. У семьи Терещенко достаточно власти и денег, чтобы попытаться тебя найти. Но я уже все организовал. Когда будешь готова вернуться…