Анастасия Пименова: Призрак

Пролог

Ненависть слишком сильное чувство. Она разъедает изнутри и тем самым уничтожает так незаметно и медленно, что когда ты это понимаешь, то оказывается слишком поздно.

Я уже давно поняла, что именно это со мной и происходит. Ненависть выжигает, душит и разрушает. Но я не сопротивляюсь этому, нет, я позволяю ей полностью поглощать меня. Особенно сейчас, когда сжимаю в руках письмо брата, которое предназначалось не мне, а чертовой Брайс, как выяснилось чуть ранее.

Вообще-то я не собиралась его сегодня читать. Имею в виду письмо. С момента, как Шоу передала мне те коробки, прошел почти год, и вот раз в несколько дней или раз в неделю, в особенно плохие моменты или, наоборот, хорошие, что бывает крайне редко, я читаю какое-нибудь письмо. Совершенно в случайном порядке, не зная, что именно там будет написано и в какой промежуток времени его писал Аксель. Возможно, правильно было бы прочитать все разом, а не растягивать и не мучить себя, но, как выяснилось, я страдаю мазохизмом. Поэтому это письмо я взяла ещё несколько дней назад, даже не взглянула на него, просто вытянула из общей уже второй коробки.

Я думала прочитать позже, но случилось кое-что плохое, поэтому прежде, чем приступить к закапыванию тела, то решила отвлечься таким способом. Иногда это помогает.

И вот. Я увидела не свое имя, а чужое, вернее, даже не имя, а фамилию.

Брайс.

Мои глаза вновь опускаются на знакомый почерк брата, и я опять делаю это. Перечитываю. Уже в четвертый гребанный раз, чтобы убедиться во всём.

«М-да. Сразу каюсь… признаюсь в том, что не думал когда-нибудь писать письмо ещё кому-то, за исключением сестры, но вот оно… буквы складываются в слова, а слова в нечто, что всё сложнее удержать в себе. Дерьмово, Брайс.

Но знаешь, что ещё дерьмовее? Мысли.

Как я тебе говорил, то я далеко не романтик, но, наверное, то, что я собираюсь написать, покажется тебе именно таким. Правда, я не считаю это романтичным. Романтика – это когда свечи, обещания и люди, которые умеют красиво врать друг другу, глядя в глаза. А у меня тут бумага, ручка и слишком много мыслей, что не дают покоя, лезут в голову, мешают спать, мешают делать вид, что мне всё равно. А мне, как назло, не всё равно. Руки буквально чешутся что-то с этим сделать, вот я и пишу. Видишь, до чего доводит бессонница и упрямство?

С чего бы начать? Хотя я уже начал, но как-то не так. Ведь начало должно быть красивым, цепляющим, а у меня, как всегда.

Помнишь нашу первую встречу? Удивительно, но я помню это так отчетливо, словно она была вчера, а не почти три года назад. Хотя, у меня всегда была отличная память (это я не хвастаюсь, просто помимо остроумия, красоты и прочего в одном флаконе, то вот и память туда тоже добавляется).

Ты, твой отец и миссис Солинс. Все остальные прибывали аккуратно, по инструкции, под конвоем военных. А вы… вывались из леса, словно вас туда никто не звал. Грязные, в крови, не вашей, и это было видно сразу, злые и живые. Слишком живые для этого мира.

Ты стояла чуть впереди остальных. Не пряталась за отца, не жалась к миссис Солинс. Плечи расправлены, подбородок поднят, хотя тебя трясло, будто ты не искала спасения в Возрождении после ада, а пришла предъявить ему претензию. И смотрела ты… с вызовом. Не испуганно, не с мольбой. С вызовом.

Мне тогда показалось, что ты, Брайс, что-то чужеродное. Не из леса даже. Не отсюда вообще. И, знаешь, это была первая мысль за долгое время, которая меня по-настоящему зацепила.

А следующие два года в Возрождении были просто невыносимы. Знаешь, как сильно ты меня раздражала? Буквально всем. Тем, что сначала ты таскалась за Джеймсом, особенно, когда видела меня. Правда, почему-то после ты резко перестала это делать – таскаться за ним. И почти на любое моё задание ты либо возмущалась, либо замолкала так, что это было хуже любого крика. Потому что ты могла ничего не говорить, но глаза всё выдавали за тебя. О, да, Брайс! Недовольство, упрямство, злость, иногда даже презрение. И каждый раз я ловил себя на мысли, что проще было бы, если бы ты орала. Но ты не орала. Ты смотрела.

Чёрт, Брайс, это бесило сильнее всего.

Мы два года в бункере не выносили друг друга на дух. Это факт. Каждая стычка выливалась во что-то, например, в словесную перепалку. Иногда мне казалось, что если нас оставить в одной комнате слишком надолго, то кто-то точно выйдет оттуда с разбитым носом. Или не выйдет вовсе.

И знаешь, что самое паршивое?

Меня это… отвлекало.

Сначала все мои мысли крутились вокруг Джин. Я не успел забрать её. Не успел встретиться. Просто не успел, а Эби своим присутствием только напоминала о промахе и о том, что я знатно облажался. А потом была ты. Твои споры. Твоя упрямость. То, как ты не соглашалась, будто делала это всякий раз, лишь бы начать раздражать меня ещё больше.

Но уже позже я понял, что проблема была не в этом. А в том, что я ловил себя на том, что жду этих моментов. Наших перепалок. Херово. М-да. Наверное, благодаря этому я и не заметил, как прошли эти два года.

Когда мы уже были на поверхности, когда Дункан схватил нас, наверное, именно тогда я впервые взглянул на тебя несколько по-другому. Убедился в том, что ты готова выгрызать (не в буквальном смысле, хотя, как мы выяснили, то кусаться ты тоже любишь) себе место в этом мире.

А потом был Авалон. И всё, черт возьми, свернуло куда-то не туда.

Я бы с радостью не писал о нём. Правда. Я бы предпочёл вообще вычеркнуть это имя из письма, будто его никогда не существовало. Но не получится. Потому что я видел, как ты на него смотрела. И это был совсем другой взгляд. Не тот, которым ты одаривала меня во время очередной перепалки. Не острый. Не колючий. В нём не было вызова.

В нём было… доверие. Тепло. Что-то, чего ты мне никогда не показывала.

И вот это бесило. Раздражало до скрипа в зубах.

Я долго убеждал себя, что причина в другом. Что меня злит фамилия. Что меня клинит от того, что именно Максвеллы приложили руку к разработке газа. Удобно, да? Но чем было дальше, тем хуже это работало.

Следующее – крыша. Когда ты решила сигануть с неё, так легко распрощаться с собственной жизнью, будто жизнь для тебя всего лишь расходный материал.

Я до сих пор помню, как у меня внутри что-то оборвалось в тот момент. Сначала была только злость. Чистая, грязная, неконтролируемая. На тебя. За то, что ты так легко могла исчезнуть. Вдобавок, я узнал про тот чертов укус. И оставалось одно ожидание. Я никогда не скажу тебе это вслух, но ждать твоего обращения было хуже, чем всё, через что я проходил до этого. Хуже вылазок. Хуже плена. Хуже ощущения, что мир разваливается, а ты ничего не можешь с этим сделать. И наравне с тем, что ощущал, когда понял, что спасать Джин было уже поздно. Потому что там хотя бы можно стрелять, бежать, драться.

А здесь просто ждать. И смотреть. И делать вид, что тебе плевать. Это были самые невыносимые, но и одновременно с этим, самые запоминающиеся сорок восемь часов в моей жизни. До этого я и не знал ни твои мечты, ни то, что ты готова разбиться на машине, лишь бы обыграть меня, Брайс.

Вот тогда я и понял, насколько всё паршиво.

В один из дней я узнал, что Леванту известно, где находится Джин. Знаешь, что он мне тогда сказал? Что она ближе, чем я думаю. Но урод поставил условие. Информация о ней в обмен на Максвелла. Вот чёрт, конечно, я бы согласился на это не задумываясь, если бы не одно большое НО. Этим «но» была ты, Брайс. Ведь, где был он, всегда была и ты. Левант хотел избавиться от всех вас, начав с Феликса Максвелла. Думаешь, я хоть секунду раздумывал? Над тем, чтобы выбрать между тобой и возможностью узнать, где Джин. Нет. Я уже знал, какой выбор сделаю, ещё до того, как надел на тебя тогда наручники. Это пришлось сделать, иначе бы и меня забрали к вам, а шансы на спасение значительно сократились.

Всё закончилось, и ты отстранилась, а Максвелл уничтожил то единственное, на что у меня ещё была возможность. Поэтому я и выбирался на каждое возможное задание за пределы Авалона в поисках сестры.

Время шло, и ты снова удивила, будто вернулась прежняя ты, а не та, которая была зависима от Максвелла. Залезть в багажник? Ладно, такого даже я не ожидал.

Я тогда многого не понимал. Почему ты так рвалась на эту встречу с Сойером, почему шла напролом, будто тебе жизненно необходимо оказаться там, даже если это закончится плохо. Я злился. Раздражался. Думал, что это очередной твой способ доказать что-то Максвеллу или себе самой. Только правда всплыла поздно, слишком поздно. Всё вдруг встало на свои чёртовы места так ясно, что стало почти физически больно.

Знаешь, в тот момент я чувствовал себя идиотом. Полным.

Особенно когда ты тогда отвернулась. Почти поцеловала… и не сделала этого. Я был уверен, что снова всё из-за него. И только позже, опять слишком поздно, я понял, что ты сделала это из-за страха. Чистый, оголённый страх за всех вокруг, за себя, за то, что ты можешь причинить вред.

Я часто задавал себе вопрос, если бы я знал тогда всё это, поступил бы иначе?

Ответ меня бесит своей простотой. Нет.

Я бы попробовал снова. И ещё раз. И, если нужно, ещё. Потому что, как ни странно, именно такие глупые поступки иногда и вытаскивают на свет правду. А я никогда не умел быть умным в правильные моменты.

Но нет, всё окончательно изменилось не тогда. Всё изменилось ещё раньше, когда я понял одну единственную и до банальности простую мысль. Каждый раз, пока ты смотрела на кого-то другого, Шоу, то я смотрел только на тебя.

Вот так вот. Если вдруг у тебя слезятся глаза или, я не знаю, мои слова тебя настолько расстроили, что ты плачешь, то не плачь, Брайс. Только не из-за меня.

Аксель.»

Поднимаю взгляд и смотрю на землю перед собой, желая сжать это письмо. А лучше разорвать, уничтожить или просто сжечь. Всё, что угодно лишь бы не видеть его!

Оно многое, что объясняет. Например, теперь я понимаю, зачем Аксель вернулся в Дэрфор, где его убил Максвелл. Всё это время я гадала, перебирала в голове множество вариантов, но ни один из них не был тем самым. Когда я увидела впервые письмо, поняла, что оно для Брайс, то сразу же решила прочитать. Никаких мук совести по этому поводу я не испытываю, ведь его написал мой брат. Мой умерший брат. Теперь, благодаря этому письму, я, наконец, знаю причину. Брайс. Вот, почему он туда отправился. Вероятно, у Акселя были какие-то мысли насчет Максвелла и гибели двух членов Совета, гибели отца Шоу.

Четыре года назад я бы рассмеялась, если бы вдруг поняла, что Аксель в кого-то влюбился. Ведь он никогда не испытывал к кому-то подобное чувство, если не считать нас с мамой. Но мы это другое, скорее, нечто врождённое, обязательное, как рефлекс… дышать, защищать, тащить на себе. Всё остальное было временным шумом.

Девушки для него были чем-то вроде остановок по пути. Переждать, согреться, отвлечься. Иногда удобным способом не думать.

Именно поэтому это письмо выглядит… неправильным. Да вообще складывается впечатление, что это и не брат писал вовсе! Только вот его почерк, некоторые его слова опровергают мою теорию. Неужели, за три года, что мы не виделись, он так сильно изменился? Неужели, Аксель… влюбился в кого-то? Вернее, нет, не в кого-то, а, вероятно, в худший вариант из возможных. Даже если бы он был с Эби, я бы не разозлилась так сильно, как сейчас.

И да, мне почти смешно. По-настоящему смешно. Конечно. Именно тогда он решил научиться любить. Отличный тайминг, брат. Аплодисменты.