– Да уж, это наш секрет! – и мне почему-то нравится, как он произносит «наш», хотя раньше этот секрет, эта роща и весь остров были только моими. Моими и Молли. Подруга и тут с нами, она деловито водит носом и находит в зарослях трав мелких грызунов и неядовитых ящерок, у неё тоже завтрак…

– Знаешь, чего мне не хватает именно сейчас, Индри? – мечтательным голосом вопрошает братец, надкусывая упругий плод.

– Чего же? – я прекрасно знаю, мне тоже этого не хватает, но пусть он говорит.

– Горячей питы, разрезанной вдоль, а в ней подплавленного ломтя козьего сыра, просолевшего в можжевеловом маринаде, такого тягучего и ароматного, а лепёшка, чтобы была пористой и воздушной, – Боже, как вкусно он мечтает, и глаза куда-то вдаль устремлены. Я и сама не раз вспоминала домашнюю еду, мне поначалу так хотелось хлеба, что он снился по ночам!

– Санди, прекращай, я за год кое-как отвыкла от этого всего, не береди душу! – он умолкает, меланхолично жуя айву, а я думаю, что возможно, моё тёплое отношение к сводному брату, как раз и вызвано тоской по дому.

Набив желудки растительной пищей, мы возвращаемся к жилью,

– И что мы будем теперь делать? – спрашивает братец. А у меня уже есть план,

– Надо подумать о том, где ты будешь спать. В пещерку мы с Молли тебя не пустим, там и вдвоём-то тесно, а вот рядом с костром устроить навес вполне можно, – моя подруга взглядывает с таким скепсисом, будто я полную ересь несу, а взгляд говорит конкретное,

– Гони вон! Пусть сам думает, где жить!

– Навес? – тем временем задумывается Санди, понимаю, разочарован.

– Ну да! Наломаем широких пальмовых листьев и устелем ими перекрытия, которые можно закрепить с одной стороны к деревьям, а с другой сделать пару опор, – я уже всё обдумала, пока он в гоферовой роще дремал на моих коленях, – нам для этого понадобится несколько нетолстых стволов…

– Ты думаешь, я Геракл? – в голосе явное сомнение. Он представил, что я заставлю его валить деревья голыми руками, а этого совсем и не нужно,

– Мы возьмём те стволы, что подмыло волнами, здесь таких много. С северной стороны острова берег обрывист, и деревья, то и дело падают в воду с вывернутыми наружу корнями. Нам только и потребуется нарезать листьев с пальмы для кровли, так на то, есть нож.

– Нож – это здорово! – соглашается, – а почему ты ничего не взяла с собой, собираясь сюда?

– Нож и спички, – отвечаю, – самое нужное, – а ты почему явился с пустыми руками?

– Глупец, потому что, – вздыхает…

Глава 14.

***

В течение трёх ближайших часов мы с Санди всецело увлечены строительством. Поваленных стволов нашлось, сколько надо, так что мы даже выбрали не слишком толстые и поровнее. Дефицита в листьях тоже нет, и пока он скручивает перекрытия плетистыми стеблями лиан, я уже припасла пышную перину из мягких пушистых трав, ничуть не хуже той, что у меня в пещере.

Настроение моё на подъёме вопреки скепсису пушистой подруги. Я, в отличие от Молли, с момента появления на острове Санди, живу в предчувствии чего-то хорошего, в предвкушении! Одинокое существование в изоляции, как бытие вне времени и пространства. Здесь легко и в то же время трудно, потому что, кажется, жизнь теряет смысл. Думаю, я и жила в ожидании чего-то подобного. А может, просто соскучилась по нормальному человеческому общению. Но причина радости не важна, главное, мне хорошо, как никогда!

Исполнив всё задуманное, стою наготове, чтобы в случае необходимости, помочь братцу в нелёгком деле, и одновременно любуюсь его идеальным, лоснящимся от пота, телом. Крепкие мышцы перекатываются под смуглой загорелой кожей, вызывая эстетическое восхищение, в ловких движениях чувствуется мужская сила и уверенность. Он мне нравится. Сама себе я признаюсь в этом честно и откровенно впервые. Почему?

Видимо потому что, здесь конкуренток нет, и я предполагаю, к чему может привести наше соседство. И где-то там на самом дне души отвечаю: да. Не сразу, конечно, а на выходку, подобную той, что случилась год назад, Санди мой ответ знает, и он неизменен. Но со временем – да. Хотя, осознание того, что это не правильно, и ни капельки не похоже на то, о чём мечтала дома ночами, немного портит настроение…

За любованием и сомнительными мыслями не сразу замечаю, что движения брата становятся всё более заторможенными, а лицо покрывают не бисеринки пота от напряжённой работы на жаре, а капли испарины, и щёки слишком бледны. Ещё миг, и парень, негромко охнув, оседает, а потом срывается сверху вниз, увлекая за собой ворох пальмовых листьев, коими укрывал навес.

– Санди, что с тобой? – кидаюсь к нему! Вроде всё было нормально! Помогаю перевернуться лицом вверх, он едва открывает глаза и еле шевелит языком,

– Мне что-то нехорошо, Индри, – может, его укусила, какая-нибудь ядовитая древесная змея? Я их ни разу не видела, но вдруг здесь водятся, и ему не повезло наткнуться?

Осматриваю тело брата очень внимательно сантиметр за сантиметром и ничего подозрительного не вижу. За исключением одного!

Рана на спине, которую я с таким старанием склеивала, заметно набухла, кожа вокруг неё отекла и покраснела, и этот широкий покрасневший вздутый ореол подозрительно горяч. Как только касаюсь его, слышу стон, хотя парень явно на грани потери сознания.

Похоже, раз на раз не приходится. С ногой мне смола гофера помогла, а вот Санди стало только хуже!

Устроив его поудобней животом на травы, что припасла для постели, начинаю обратно раскупоривать рану, а у самой руки дрожат. Вдруг я всё испортила? Может, гофер для брата ядовит? А если Санди умрёт? Получается, я всё равно, его убила? Не утопила, так по-другому! Что же я натворила!

Только жизнь заиграла новыми красками, и на тебе! Я не должна остаться одна! Не смогу, не переживу!

Откуда-то берутся слёзы. Они капают прямо на его спину, прямо на рану, которую пытаюсь освободить от смолы. Парень терпеливо молчит, а может он уже без сознания, мне не видно лица. Я пытаюсь заговорить с ним,

– Братец, ты меня слышишь? Алессандро? Санди, ты здесь? – в ответ молчание, и только тяжёлое, прерывистое дыхание, жив. Но ему совсем плохо.

С утроенной энергией и невероятной осторожностью, удаляю смоляную плёнку. Где-то поддевая пальцами, где-то кончиком ножа. В какой-то момент с куском остекленевшего прозрачного клея, выковыриваю сгусток запёкшейся крови. Санди охает, придя в себя от боли, и рану прорывает. Сначала бурно, а потом немного тише она начинает истекать гнилостным содержимым, постепенно смешивающимся с кровью. А я, поняв ошибку, скорее очищаю всю разверзшуюся полость…

Когда всё раскрыто и чуть ли не вывернуто наизнанку, промыто чистой водой, мы с Молли, всё это время крутившейся рядом, сидим и ждём, что Санди должен вот-вот очнуться.

Как тяжело ему далась эта процедура, можно понять по сжатым в кулаки пучкам травы и мокрым волосам. Он, временами приходя в сознание, стонал, но стойко выносил мои неумелые манипуляции, временами проваливался куда-то от боли и переставал реагировать.

Когда он терял сознание, мне казалось, что так даже легче, ведь тело и разум, как бы расходились на время, и значит, боль терялась, не доводя свои сигналы до адресата.

Но зато теперь страшно, вдруг он больше не вернётся? И ещё я очень надеюсь, что не опоздала, и заражение не успело растечься, запустив смертельные процессы в организме, которые его сожгут.

Мы всё сидим, а он так и не возвращается, и я начинаю сходить с ума. Обращаюсь к Молли, просто так чтобы хоть с кем-то поделиться тревогой,

– Я боюсь, что он умрёт! Вдруг того яда, что накопился в ране и не находил выхода, слишком много? Что, если он уже отравил кровь? Тогда не спасти!

– И, что из этого? – отвечает взглядом шакалица, – может, и к лучшему? Боливар, в смысле остров, троих не вынесет.

– Не к лучшему, подруга, не к лучшему! Я себе не прощу! – я прямо сейчас это поняла, пока говорила. Именно в этот момент душа отозвалась такой острой болью, словно заплакала по самому близкому человеку…

Глава 15.

Молли, нагнув голову набок, глядит во все глаза и очень внимательно слушает. Я уже давно перестала удивляться её понятливости. Иной раз мне кажется, что она женщина. Нормальная человеческая женщина – моя любимая нянька Молли, волею каких-то небесных сил, оказавшаяся после смерти в теле животного, зачем-то заброшенного на этот забытый богом остров.

И сейчас она меня понимает то ли как женщина, то ли как собака, не знаю. Поднимается и, с явно, не собачьим, тяжёлым вздохом, направляется к брату. Быстро обнюхав всё, что я там наворотила, начинает… вылизывать рану своим розовым нежным языком. Аккуратно, сначала только едва касаясь краёв, но потом всё глубже и уверенней проникая в самую глубину.

– Ты умница, Молли! – какая же она молодец! Ведь и правда, язык собаки обладает чудесной способностью излечивать воспалённые раны. А я придумала, что ещё можно сделать, – я оставлю тебя с ним, дорогая? Ты уж, побудь рядом, мне нужно сбегать на ту сторону острова, – там на каменистом берегу растёт что-то вроде древовидного алоэ, надо срезать несколько листьев. Я помню ещё с детских времён, что у этого растения есть прекрасное свойство, вытягивать всю заразу из ран наружу, авось поможет! – я быстро! За лекарством.

Зажав в руке нож, бегу, не чуя ног. Как жаль, что мы не в посёлке! За год впервые жалею, что вокруг никого. То, что скучала по прежним привычкам и пище – ерунда, разве проблема сменить рацион? Есть захочешь, ко всему привыкнешь.

Ничего страшного со мной здесь не случалось, напротив, когда вокруг никого нет, то и зла нет. И вот только сейчас по-настоящему нужна помощь! Мой Санди в большой опасности, лежит там сейчас, умирая от боли, а я не знаю, что делать!

Опытные женщины наверняка сумели бы помочь раненому. Мало ли несчастий случается с мужьями, которые всё время рискуют жизнью. Опять же, в посёлке есть знахарь, он бы точно сказал, что делать, снадобий каких-нибудь дал. А может, Кларисса увезла бы сына лечится в настоящую больницу. Я уверена, она бы всё для него сделала!

А я что могу? Мои знания во врачевании ничтожны. Послюнявить ссадины на коленях, когда упадёшь, приложить холодное к синяку, или, если болит голова от жары, нырнуть в воду, вот и весь мой опыт.

С этими удручающими мыслями, прибежав в нужное место, нахожу, что мне надо, и срезав пару самых мясистых, колючих по краям листьев, начавших тут же истекать горьким соком, бегу назад. И всё время думаю, только бы снова не сделать хуже. Я стараюсь-стараюсь, а выходит так, что будто издеваюсь над Санди, будто нарочно хочу ему навредить…

Вернувшись к жилищу, слышу, как наш несчастный пациент тихонько стонет и даже бубнит, уткнувшись носом в траву, вроде бы ругает Молли за настойчивость. Но её это ничуть не трогает, она, упершись мощной лапой чуть выше его поясницы, а другой немного пониже шеи, продолжает с особым усердием вычищать языком развороченную красную рану.

В какой-то момент это начинает пугать, почему бы шакалице не приняться его жрать? Вот так, начав с развороченной спины, где не нужно вспарывать кожу, выгрызать доступную нежную плоть. Я уже собираюсь её отогнать, потому что мне кажется, она вошла во вкус, но тут Молли, увидев, что я вернулась, сама отступает, давая возможность полюбоваться, как она расстаралась.

И мне становится стыдно. Как я могла подумать, что подруга настолько дика и ненасытна! Присев поближе к Санди, уже нахваливаю,

– Милая моя! Какая же ты умница! Кто бы ещё так смог! Вычистила всё отлично! – а братец неожиданно отзывается хрипло и сбивчиво, пытаясь восстановить дыхание после экзекуции,

– Она мне там… ничего лишнего не отгрызла? – Молли обиженно фыркает и поворачивается к неблагодарному задом. Хорошо хоть я не успела оскорбить её подозрением.

– Санди! – мне даже некогда пристыдить поганца, насколько рада его слышать, причём не в бреду, – тебе лучше?