– Папуля, ну наконец-то, у вас всё в порядке?! Я тут чуть с ума не сошла! – начала тараторить я, едва ответив на звонок.

Слова вылетали из меня потоком, как будто я боялась, что если не выскажу всё сразу, то не успею.

– Дочка, прости, что мы не смогли приехать, – начал папа, и по его голосу я сразу поняла, что у них что-то случилось.

Хоть папа и старался говорить уверенно, я слишком хорошо знала каждую интонацию его голоса. Он звучал как-то приглушённо, осторожно, словно боялся произнести что-то лишнее. Инстинктивно я чувствовала, что произошло что-то серьёзное, я буквально кожей ощущала витающую в воздухе беду. По спине тут же пробежал холодный озноб.

– Пап, что случилось? – прямо спросила я, стараясь держать голос под контролем.

– Доченька, ты только не волнуйся, – начал издалека он.

Но куда там?! Только от этих слов у меня сердце понеслось на галоп, готовое выскочить из груди и лететь к ним. В голове мгновенно пронеслись самые страшные сценарии.

– Пап, пожалуйста, говори прямо, – поторопила его я.

– Мама в больнице, – произнёс он, наконец. – Но ты не переживай, сейчас доктор осмотрит её, и мы приедем.

Мир вокруг меня словно замер. В ушах зазвенело, а перед глазами всё поплыло. Мама в больнице… Эти слова эхом отдавались в моей голове, каждый раз причиняя острую боль. Я опустилась на пуф в прихожей, чувствуя, как ноги подкашиваются.

– Что случилось? – едва выдавила я из себя, чувствуя, как сердце сжимается от подступающих слёз.

– Да ничего страшного, мы уже собирались выходить, а у неё голова закружилась. Видимо, давление упало, – рассказывал папа, старательно делая голос убедительным и спокойным.

Но я слишком хорошо его знала и даже на расстоянии чувствовала, как он расстроен и напуган. В его голосе слышались те самые нотки, которые появлялись у него пять лет назад, когда мы впервые услышали диагноз мамы. Я понимала, что он говорит далеко не всё, пытаясь меня оградить от полной правды, как всегда это делал.

– Папуль, я сейчас же приеду, – решительно ответила я, тем более что я и так собиралась это сделать.

– Нина, дочка, не надо, всё хорошо, – попытался возразить он, но я уже приняла решение.

– Пап, это не обсуждается, – твёрдо ответила я и, не дожидаясь его возражений, положила трубку.

Я сидела, уставившись в стену, и чувствовала, как по щекам катятся горячие слёзы. В голове пульсировала одна мысль: "Только не это… только не снова…"

– Ну что там? – спросила Римма, едва я положила трубку.

Она стояла рядом, молча слушая наш разговор.

– Маме стало плохо, – ответила я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Я поеду.

– Так, я с тобой! – всё так же решительно заявила Римма.

– Но зачем? Я справлюсь! – попыталась возразить я, хотя внутри была благодарна ей за поддержку.

– Как ты там сказала? – подруга вопросительно посмотрела на меня, а затем повторила мои же слова. – Это даже не обсуждается! – и улыбнулась мне взглядом, полным поддержки и решимости. – Всё, идём!

Я понимала, что мой визит к родителям займёт гораздо больше времени, чем я планировала изначально. Поэтому решила собрать все необходимые вещи.

И пока я судорожно их собирала в сумку, руки продолжали дрожать. В голове крутились воспоминания о маме, причём не только радостные, но и те страшные месяцы, когда мы боролись с её болезнью. Как она лежала в больничной палате, такая маленькая и хрупкая под белыми простынями. Как теряла волосы после химиотерапии, но продолжала улыбаться мне и говорить, что всё будет хорошо. Как мы вместе радовались каждому хорошему анализу, каждой маленькой победе над болезнью.

Пять лет… Пять лет ремиссии, и мы уже почти поверили, что всё позади. Врачи говорили, что если болезнь не вернётся в течение пяти лет, то шансы на полное выздоровление очень высоки. И вот сейчас, когда до заветной даты оставались считанные месяцы…

– Нина, ты готова? – спросила Римма, прервав мои страшные мысли.

– Да, иду! – ответила я, застёгивая сумку.

Всю дорогу, пока мы ехали, я думала о маме и боялась того, что болезнь вернулась после пяти лет ремиссии. В памяти всплывали её слова, которые она говорила мне во время лечения: «Ниночка, я буду бороться ради тебя, ради того, чтобы увидеть твоих детей, ради того, чтобы быть рядом».

Мама… моя любимая мамочка. Женщина, которая подарила мне жизнь, которая всегда верила в меня больше, чем я сама в себя. Которая поддерживала каждое моё решение, даже когда не была с ним согласна.

Я вспоминала её руки, тёплые, нежные, всегда готовые утешить. Её голос, напевающий мне колыбельные, когда я была маленькой, и тот же голос, твёрдо говорящий мне во взрослом возрасте: «Ты сильная, дочка, ты даже сама не знаешь, насколько ты сильная!»

Я вспомнила её смех, звонкий, искренний, заразительный. Как она радовалась простым вещам: первому снегу, запаху свежего хлеба, моим редким визитам домой.

– Всё будет хорошо, – тихо сказала Римма, положив руку мне на плечо, когда заметила, что по моим щекам снова потекли слёзы. – Твоя мама сильная женщина. Помнишь, как она боролась в прошлый раз?

– Помню, – прошептала я, сжимая её руку. – Но мне так страшно, Римм. Мне очень страшно.

– Всё будет хорошо. – Произнесла Римма, сжимая мою руку.

И как же мне хотелось в это верить!

***

Глава 5

Нина

Когда мы с Риммой приехали в мой родной город, было уже очень поздно. Густые сумерки окутывали знакомые улицы, уличные фонари один за другим зажигались жёлтыми огоньками, разгоняя предвечернюю темноту.

Поэтому в больницу я не поехала, прекрасно понимая, что в такое время меня туда просто не пустят. Да и папа наверняка уже дома, а возможно, и мама тоже. Я всё ещё отчаянно тешила себя призрачными надеждами, что ничего страшного не случилось, что мои панические страхи лишь основаны на том кошмаре, что произошёл с мамой семь лет назад. Тогда я тоже примчалась домой, охваченная ужасом от телефонного звонка папы…

– В наших окнах свет горит, – с облегчением произнесла я, когда мы с подругой подошли к знакомому пятиэтажному дому из кирпича.

Окна нашей квартиры на третьем этаже действительно светились тёплым жёлтым светом, и это вселяло в меня робкую надежду.

– Ну, вот видишь, а ты всю дорогу переживала, – ободряюще улыбнулась мне Римма, но в её глазах всё равно читалось беспокойство.

Не теряя даром ни секунды, я стремительно вошла в подъезд, знакомый мне с детства. На одном дыхании, перепрыгивая через ступеньки, я поднялась на третий этаж, и сердце моё колотилось так сильно, что, казалось, готово было выскочить из груди.

Но не успела я даже приблизиться к двери и нажать на звонок, как дверь неожиданно открылась, и на пороге показалась наша соседка Алевтина Петровна. Её обычно аккуратно уложенные седые волосы были растрёпаны, глаза покраснели от слёз, а на лице читалась такая тревога, что у меня внутри всё оборвалось.

– Ой, Ниночка, как хорошо, что ты наконец-то приехала, – взволнованно произнесла она дрожащим голосом, и по искажённому горем выражению её доброго, морщинистого лица я сразу же поняла, что произошло что-то действительно страшное. Что-то такое, что перевернёт мою жизнь навсегда.

Алевтина Петровна была нашей соседкой с самого первого дня, как мои родители поселились в этой квартире почти тридцать лет назад. С тех пор она стала не просто соседкой, а настоящим членом нашей семьи, маминой лучшей подругой и надёжной опорой. Эта добрейшая женщина была с нами и тогда, когда мама тяжело болела. Именно она самоотверженно присматривала за мамой в те дни, когда мы с папой вынуждены были работать, а маму временно отпускали из больницы домой на поправку.

– Алевтина Петровна, что случилось? – испуганно спросила я, хватая её за дрожащие руки.

В горле встал ком, а голос предательски дрожал.

– Что-то с мамой? Скажите же, наконец! – крикнула я, понимая, что не могу больше находиться в этом мучительном неведении.

– Ой, девочка моя, – покачала головой женщина, утирая слёзы. – Да плохо ей стало сегодня днём, очень плохо. Твой папа сразу же скорую вызвал, и её увезли в реанимацию, – коротко, но с болью в голосе пересказала она случившееся.

Мир вокруг меня затрещал по швам. Коленки подкосились, и я схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть.

– Что именно с ней произошло? – еле слышно задала я следующий вопрос, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ледяной холод. – Что сказали врачи?

– Не знаю точно, Ниночка, – она сочувственно посмотрела на меня своими добрыми карими глазами, полными слёз. – Но очень боюсь, что та самая болезнь опять вернулась. Симптомы похожие… – голос её дрогнул и оборвался.

– А папа? Где папа сейчас? – спросила я, лихорадочно заглядывая в глубину квартиры в надежде увидеть знакомую фигуру отца. – Пап! Папочка! – отчаянно крикнула я, но в ответ услышала лишь гнетущую тишину и эхо собственного голоса. – Он с мамой в больнице? – предположила я, потому что другого разумного объяснения его отсутствия у меня просто не было.

– Ниночка, девочка моя дорогая, ты лучше присядь пока, – Алевтина Петровна осторожно взяла меня за руку своими мягкими, тёплыми ладонями и бережно усадила на стул в прихожей. – Присядь, моя хорошая.

В её голосе появились какие-то особенные, пугающие нотки, от которых у меня по коже побежали мурашки.

– Алевтина Петровна, что случилось?! – истошно крикнула я, отчётливо понимая, что она не просто так уклоняется от прямых ответов на мои вопросы.

В груди нарастала паника, сердце билось так часто, что дыхания не хватало.

– Где мой папа?! Отвечайте же! – прокричала я.

– Ты только не волнуйся сильно, ладно, милая? – умоляюще попросила она меня, и из её покрасневших глаз тут же скатились новые крупные слёзы, оставляя мокрые дорожки на щеках.

– Что с папой? – чуть слышно, одними губами спросила я, чувствуя, что каждое слово даётся мне с невероятным трудом.

В воздухе повисла зловещая тишина, и я поняла, что моя жизнь больше никогда не будет прежней!!!

***

Глава 6

Нина

Только вот Алевтина Петровна не торопилась мне отвечать. Она просто смотрела на меня широко распахнутыми, покрасневшими от слёз глазами, из которых ручьями лились слёзы, оставляя мокрые дорожки на её бледных щеках. Руки женщины мелко дрожали, а губы беззвучно шевелились, словно она пыталась найти правильные слова, но они никак не складывались в предложения.

– Что с папой? – повторила я, чувствуя, как от нарастающего волнения и ужасных предчувствий начинает темнеть в глазах, а сердце колотится так громко, что его стук отдаётся в висках. – Что с ним?! – крикнула я, больше не в силах сдерживаться, и схватила соседку за плечи, встряхнув её.

Алевтина Петровна вздрогнула от моего отчаянного крика и, проглотив подступивший к горлу ком, прошептала:

– Он… он в больнице. – Голос её звучал надломлено, словно каждое слово причиняло физическую боль.

– С мамой? Он с мамой? – лихорадочно задала я следующие вопросы, цепляясь за последнюю надежду, что они хотя бы вместе.

– Нет, он не с Любой, он… – Алевтина Петровна тяжело вздохнула, закрыв глаза, словно собираясь с силами. – Он сам в больнице.

– Что? Как? Почему? – ничего не могла понять я, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться и терять очертания.

Ноги подкашивались, и я невольно оперлась о дверной косяк.

– Он, видимо, перенервничал сильно из-за Любушки, ты же знаешь, как он её любит, как переживает за неё, – медленно, осторожно рассказывала наша соседка, словно взвешивая каждое слово и боясь причинить мне ещё большую боль. – Ну, вот у него сердце и прихватило. Инфаркт, Ниночка… Инфаркт.

Последнее слово прозвучало как приговор. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, а в груди разливается ледяной холод.