Рейн Карвик: Систола

Пролог. «Систола начинается с толчка»

Сначала был звук.

Не аплодисменты – они пришли позже, волной, как запоздалый рефлекс. Сначала был короткий, резкий сбой, похожий на щелчок перегоревшего предохранителя. Будто что-то внутри пространства не выдержало напряжения и на долю секунды отключилось. Свет дрогнул. Не погас – именно дрогнул, как веко у человека, который слишком долго не спал.

Артём почувствовал это телом раньше, чем глазами.

Он стоял сбоку от холла, у колонны, откуда было видно всё: людей, движение, входы, охрану, администрацию. Привычка. Он всегда выбирал такие точки – не для контроля даже, а для возможности мгновенно вмешаться, если что-то пойдёт не так. Сегодня это было особенно иронично: он пришёл сюда не как хирург, а как элемент декора, «лицо проекта», как выразился Гордеев. Его присутствие должно было символизировать безопасность.

Свет снова стабилизировался.

Инсталляция Веры дышала – медленно, почти незаметно. Тёплые полосы света скользили по стенам, не задевая людей напрямую, словно уважали их границы. Шум в холле был приглушён: разговоры, шаги, шелест одежды. Всё работало именно так, как было задумано. Слишком идеально.

Артём искал Веру взглядом не сразу. Он запрещал себе это. Он смотрел на толпу, на камеры, на Гордеева, который уже успел дать кому-то комментарий, на администратора с наушником в ухе. Он делал всё, чтобы не смотреть туда, где знал – она.

Но тело предало его.

Он увидел её в тот момент, когда она закрыла ладонью глаз.

Не резко. Не театрально. Это был инстинктивный жест – так закрывают рану, даже не понимая ещё, что она есть. Ладонь легла на лицо, пальцы дрогнули, будто пытались удержать что-то ускользающее. Свет рядом с ней на мгновение стал ярче – или это ему показалось. Артём почувствовал, как внутри всё сжалось, как если бы чьё-то сердце пропустило удар.

– Вера, – сказал он, но слова остались внутри.

Она стояла неподвижно, словно мир вокруг продолжал двигаться без её участия. Ксения уже была рядом, что-то говорила, наклоняясь к ней. Вера кивнула – механически, не убирая ладони. Артём сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

И в этот момент свет снова дрогнул.

Теперь это увидели все.

Кто-то ахнул. Камеры повернулись. Разговоры оборвались. Холл замер – то самое мгновение, когда сотни людей одновременно чувствуют: что-то идёт не по плану. Световая структура на секунду потеряла ритм. Не катастрофа. Не авария. Но достаточно, чтобы напряжение стало ощутимым, как запах озона в воздухе.

Артём ускорился.

Он не думал. Он просто шёл – сквозь людей, сквозь камеры, игнорируя чьи-то оклики. Его руки уже помнили, что делать, хотя он не был на операции. Он оказался рядом с Верой слишком быстро, почти грубо отстранив кого-то из гостей.

– Посмотри на меня, – сказал он тихо.

Она не сразу убрала ладонь. Когда убрала, Артём увидел, что глаз покраснел, зрачок реагировал с задержкой. Микроскопической, но для него – кричащей.

– Всё в порядке, – сказала она. Голос был ровным. Слишком ровным. – Просто свет.

Ложь. Маленькая, аккуратная. Он знал такие.

– Ты видишь? – спросил он.

Она моргнула. Потом ещё раз.

– Да, – сказала она. – Просто… немного расплылось.

Слово «расплылось» повисло между ними, как диагноз, который ещё не произнесли вслух.

– Нам нужно выйти, – сказал он.

– Нет, – ответила она почти сразу. – Сейчас нельзя. Это открытие.

– Плевать на открытие, – сказал он, и это было слишком резко.

Ксения напряглась.

– Артём, – сказала она. – Все смотрят.

– Пусть смотрят, – ответил он, не отводя взгляда от Веры. – Ты мне доверяешь?

Вера посмотрела на него. В её взгляде не было паники. Было что-то другое – усталость, смешанная с упрямством.

– Да, – сказала она. – Но не делай из меня пациентку. Не здесь.

Он сжал челюсть. Это был тот самый конфликт, которого он боялся: контроль против выбора.

Свет стабилизировался окончательно. Аплодисменты всё же начались – запоздалые, неровные. Кто-то решил, что это часть концепции. Камеры снова заработали. Гордеев улыбался, уже обнимая кого-то из спонсоров, будто ничего не произошло.

Артём почувствовал руку на своём локте.

– Блестяще, – сказал Илья Гордеев тихо, наклоняясь к нему, как к старому другу. – Немного драмы – даже на пользу. Живое искусство, как говорится.

Артём не ответил.

Он смотрел, как Вера медленно опускает руку, как Ксения что-то шепчет ей на ухо, как Вера кивает – снова этот механический кивок. Внутри у него поднималась злость. Не на Веру. На себя. На ситуацию. На то, что он снова оказался в месте, где нельзя просто взять и остановить процесс.

– Нам нужно поговорить, – сказал Гордеев, почти без акцента, но с нажимом. – Не здесь.

– Потом, – ответил Артём.

– Нет, – мягко возразил Гордеев. – Сейчас.

Он провёл Артёма чуть в сторону, туда, где шум был тише, где камеры не ловили лица крупным планом. Свет здесь был холоднее, служебный.

– Вы же понимаете, – сказал Гордеев, – что это может быть проблемой.

– Проблема – это здоровье, – ответил Артём.

– Проблема – это репутация, – спокойно сказал Гордеев. – И деньги. И доверие. Всё, на чём держится клиника.

Артём посмотрел на него.

– Она плохо себя почувствовала, – сказал он. – Это не скандал.

– Пока, – кивнул Гордеев. – Но вы же знаете, как это работает. Один слух – и завтра заголовки будут не про свет, а про «опасные эксперименты» и «халатность».

Артём сжал пальцы.

– Вы знали про её диагноз? – спросил он тихо.

Гордеев замер на долю секунды. Почти незаметно.

– Я знаю ровно столько, сколько нужно, – сказал он. – И вам советую знать столько же.

Слова легли тяжело, как приговор, произнесённый без эмоций.

– Послушайте, Артём Сергеевич, – продолжил Гордеев. – Вы – ключевая фигура. Без вас этот проект не выстоит. И клиника – тоже. Я не хочу, чтобы из-за… – он сделал паузу, – личных обстоятельств мы потеряли всё.

Артём почувствовал, как внутри что-то начинает биться иначе – не быстрее, а сильнее. Как сердце перед выбросом крови.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

Гордеев наклонился ближе. Его голос стал почти шёпотом.

– Всё просто, – сказал он. – Или вы молчите. Или вы больше не хирург здесь.

Фраза была короткой. Чистой. Без угроз – именно поэтому она была настоящей.

Артём не сразу понял, что произошло.

Слова дошли не сразу до головы. Сначала они ударили в грудь, как тупой предмет. Он почувствовал, как напряглись мышцы, как дыхание стало поверхностным. Он видел рот Гордеева, который продолжал что-то говорить – про комиссии, про прессу, про «временные меры». Но он уже не слышал.

Он видел Веру.

Она стояла в центре холла, окружённая светом, который она придумала, но сейчас он будто не подчинялся ей. Она говорила с кем-то, улыбалась – слишком аккуратно. И снова, почти незаметно, провела пальцами по виску, будто проверяя границу реальности.

Артём понял: систола уже началась.

Сердце выбрасывает кровь, не спрашивая, готов ли ты. Правда тоже выходит толчком. И если её не выдержать – рвётся всё.

Он сделал вдох.

Пока он ещё был хирургом.

Пока ещё мог выбирать, что именно вытолкнет его сердце дальше.

И он знал: дальше будет только больнее.

После аплодисментов осталась тишина. Не пустота – именно тишина, плотная, как повязка, наложенная слишком туго. Холл постепенно возвращался к обычному ритму: люди расходились, камеры гасли, кто-то смеялся громче, чем нужно, будто пытаясь доказать, что всё прошло идеально. Свет продолжал дышать – уже ровнее, послушнее, словно понял, что от него ждут.

Вера стояла, опираясь пальцами о край стола регистрации. Металл был холодным, и это помогало. Холод собирал её в точку, не давал расплыться вместе с тем, что происходило внутри. Она знала этот приём – маленький якорь, когда мир начинает вести себя непредсказуемо. Дыхание – медленнее. Плечи – ниже. Ладонь – на поверхности, которая не врёт.

– Ты как? – спросила Ксения.

Вера кивнула. Слова пока не находили формы, а она не любила тратить их впустую.

– Сейчас нормально, – сказала она наконец. – Потом – не знаю.

Это было правдой. «Потом» распадалось на множество вариантов, и ни один не обещал ясности.

Она почувствовала его присутствие прежде, чем увидела. Артём стоял чуть в стороне, разговаривал с кем-то из администрации. Его профиль был напряжён – не злой, не холодный, а собранный до предела, как перед разрезом. Она знала этот взгляд. Он смотрел так, когда мир требовал от него выбора без права на ошибку.

И знала ещё одно: сейчас этот выбор был не про медицину.

Когда он подошёл, люди вокруг как будто автоматически отступили. Не из уважения – из привычки. Он всегда создавал вокруг себя пространство, даже не желая этого.

– Пойдём, – сказал он тихо.

– Куда? – спросила Вера.

– Туда, где нет света, – ответил он. – И камер.

Она посмотрела на него внимательно. В его глазах было что-то новое – не страх, нет. Решимость, смешанная с тревогой. Как у человека, который понял: времени больше нет.

– Хорошо, – сказала она.

Они вышли через служебный коридор. Здесь свет был резким, белым, без полутонов. Вера шла медленно, считая шаги, не потому что боялась упасть – потому что так было легче держать фокус. Пол под ногами казался чуть менее стабильным, чем обычно, словно пространство решило проверить её на прочность.

– Ты скажи, если станет хуже, – сказал Артём.

– Я скажу, – ответила она. – Если ты пообещаешь не превращать это в диагноз.

Он не ответил сразу. Потом кивнул.

– Договор.

Это слово – простое, бытовое – вдруг показалось ей чем-то большим. Договор – не протокол, не клятва. Что-то между.

В машине было тихо. Артём завёл двигатель, но не тронулся сразу. Приборная панель светилась мягко, и этот свет был другим – не художественным, не концептуальным. Он просто показывал, что всё работает. Пока.

– Он говорил с тобой, – сказала Вера.

Это не был вопрос.

– Да, – ответил Артём.

– И?

Он сжал руль. Кожа скрипнула под пальцами.

– И это был не разговор, – сказал он. – Это было условие.

Она посмотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается знакомое напряжение. Условие – слово из другого мира. Из мира контрактов, компромиссов, сделок, где человек – переменная.

– Какое? – спросила она.

Он выдохнул.

– Либо тишина, либо я больше не работаю в клинике.

Вера закрыла глаза на секунду. Не от удивления – от необходимости удержать равновесие. Она знала, что что-то подобное возможно. Знала, что её свет – каким бы тихим он ни был – обязательно заденет чьи-то интересы. Просто не ожидала, что цена будет такой прямой.

– Из-за меня, – сказала она.

– Из-за системы, – ответил он резко. – Не смей брать это на себя.

Она открыла глаза.

– Я не беру, – сказала она спокойно. – Я просто вижу.

Он посмотрел на неё – быстро, почти испуганно. Ему не нравилось, когда она говорила это слово. «Вижу». Как будто оно обнажало что-то, что он предпочитал держать под бинтами.

– Что ты видишь? – спросил он.

Вера молчала несколько секунд. Машина всё ещё стояла. За окном проезжали редкие машины, город жил своей ночной жизнью, не подозревая, что внутри этого салона что-то уже треснуло.

– Что ты опять хочешь решить всё один, – сказала она. – Как операцию. Как будто это можно просто… вырезать.

Он усмехнулся – коротко, без радости.

– Я умею это делать, – сказал он.

– Да, – согласилась она. – И именно поэтому я боюсь.

Он повернулся к ней полностью.

– Чего? – спросил он.

– Что ты пожертвуешь собой, – сказала она. – И назовёшь это заботой.