Я ничего не ответила. Села за стол и стала просматривать сводки. Вообще чтение сводок – это развеселое занятие. Дежурные к концу дня так устают, что начинают бредить за телетайпом, и сами этого не замечают. Сколько раз я встречала в сводках фразы вроде «Два лица кавказского цвета» (то ли цвет лица подразумевается, то ли национальность), или «похищен предмет, похожий на телевизор», уж не знаю, что там имелось в виду. Один раз выловила ориентировку на ушедшую из дома женщину с таким описанием: «Рост 142 см, на правой руке отсутствуют два пальца, левый глаз искусственный, не совпадает по цвету с правым, одна нога короче другой, на лице родимое пятно размером 4×5 см, особых примет нет». В другой сводке, наоборот, фигурировала особая примета: «Отсутствие пяток на ногах». Этот человек без пяток иногда снится мне в кошмарах.

Вот и сейчас пошли перлы. «Труп неустановленного мужчины, извлеченный из воды 16 августа, опознан как Махалова Юлия Николаевна». «В универсаме задержан гр-н Афанасьев, неработающий, который похитил путем вынесения в пищеводе за пределы узла расчета продовольственных товаров на общую сумму 380 рублей». Объемистый пищевод у гр-на Афанасьева, если только он не выносил в нем дорогущий крабовый рулет или сыр рокфор. Интересно, как изымали похищенное? Дальше я прямо зачиталась волнующими сообщениями про то, как гр-н Казенков, находившийся в нетрезвом состоянии в городском парке вместе с сожительницей, набросился на собаку породы ротвейлер и причинил ей телесные повреждения в виде укусов корпуса. Ротвейлер доставлен в ветеринарную лечебницу; так и хотелось добавить: «Сожительница гр-на Казенкова привлечена к административной ответственности за выгул гр-на Казенкова без намордника».

К трем часам дня, просмотрев все сводки за август, сентябрь и начало октября, я убедилась, что Синцов действительно выловил все «наши» случаи. Больше за этот период времени вообще не было убийств женщин в парадных. Я проверила даже те происшествия, где на женщин были совершены нападения в подъездах домов, не закончившиеся нанесением телесных повреждений; было несколько разбойных нападений с использованием ножа в качестве угрозы, но почти во всех случаях преступники были задержаны, а остальные настолько явно не совпадали с тем, что нужно было нам, что я без сожаления отбросила информацию о них.

– Ну что? – спросил Синцов, правда, без злорадства, увидев, что я отодвинула последний лист сводки и потянулась.

– Ты был прав, ничего. Извини, что я тебя перепроверяла.

– Дело житейское.

– Значит, это действительно маньяк, и значит, он был лишен возможности совершать преступления. Может, в больнице лежал с обострением? Или в другой город ездил?

– Мысль хорошая. Только другие города мы при всем желании не проверим, тут тебе не ФБР. Кстати, что бы сказали фэбээровцы про эти преступления?

– Что? Сказали бы, что для каких-то выводов мало информации. Я же еще не знакомилась с делами.

Я вспомнила, как на курсах ФБР рассказала американскому психологу об убийстве, происшедшем у нас в районе. В мастерской художника был обнаружен труп хозяина, лежащий в одежде ничком на диване. При поверхностном осмотре установили, что у него перерезана шея, причем рана такая глубокая, что голова, в принципе, держалась лишь на лоскуте кожи. Когда стали осматривать дальше и раздели труп, выяснилось, что у него еще и половые органы отрезаны. Но их мы на месте происшествия сразу не нашли. Присутствующие уже начали отпускать шутки насчет каннибализма, когда судмедэксперт, залезший в рану на шее, обнаружил половые органы трупа там. Убийца, после того как нанес чудовищную рану шеи, отрезал у трупа половые органы и засунул их в полость раны. И пока злодей был не пойман, у всех, работавших по делу, напрашивалась одна версия – убийство с гомосексуальным оттенком. Эту историю я поведала американцу, занимающемуся в ФБР аналитической работой по бихевиористике убийц, спросив, какие бы он выдвинул версии. Так вот, американец, в отличие от нас, зашоренных здравым смыслом, заявил, что это обстоятельство – половые органы, засунутые в рану, – отнюдь не указывает на половые отклонения убийцы. И ведь был прав! Когда поймали злодея, выяснилось, что никогда он гомосексуализмом не страдал; он пришел к художнику просить денег, а в ответ на отказ расправился с ним таким жестоким способом, что должно было означать – «На, подавись!».

Я рассказала об этом Синцову и добавила, что у нас в течение семидесяти лет слово «фрейдизм» было бранным, а американцы, наоборот, культивировали учение Фрейда применительно к раскрытию преступлений и весьма в том преуспели. Хотя, конечно, кое-что в этом спорно, и к одним и тем же результатам мы приходим разными путями.

Вот, например, американцы называют психологическим портретом преступника то, что в нашей криминалистике именуется типичными версиями. Это некие сведения о личности преступника по нераскрытым преступлениям, которые в Америке получают путем обработки данных с места происшествия, а мы – путем обработки статистических данных об аналогичных, уже раскрытых, преступлениях. Хотя подход принципиально разный, на выходе получаем примерно одно и то же, у них, может быть, немного поточнее и побольше индивидуальных особенностей личности злодея.

– А у них есть методика определения – серия это или не серия? – спросил заинтригованный Андрей.

– У них все есть. Вот ты, надеюсь, знаешь, что такое «почерк» преступника?

– Тоже мне, бином Ньютона. Конечно, знаю.

– Ну, и что же это, по-твоему?

– Да хоть по-моему, хоть по-твоему, то, как преступник ведет себя на месте преступления.

– Да нет, то, как преступник ведет себя на месте преступления, – это «модус операнди», способ действия.

– По-моему, что в лоб, что по лбу. У них – «модус операнди», у нас – почерк.

– А разница-то на самом деле принципиальная. Способ действия – это то, каким путем преступник обеспечивает свою безопасность при совершении преступления, возможность скрыться с места преступления и скрыть свою причастность. При этом способ действия может меняться. В одном случае он в окно влезет, а в другом, поняв, что более безопасно будет позвонить в дверь, так и сделает. И поведение-то основано на опыте преступника, раз за разом он совершенствуется и, если не пойман сразу, находит все более безопасные для себя способы совершения преступления.

– Ты меня запутала. А что же тогда почерк?

– Понимаешь, способ действия – это то, что может меняться. А вот почерк преступник как раз изменить не в силах. У него есть определенные черты характера, которые диктуют ему определенные поступки, и он их совершает независимо от опыта.

– Приведи пример.

– Хорошо. Совершены три убийства. Первое – путем нанесения ножевых ранений, второе – с применением огнестрельного оружия, третье – с использованием в качестве орудия камня и досок, иными словами, долго бил жертву камнями и всем, что попалось под руку. Это серия?

– Да ну! – отмахнулся Синцов.

– Промашка, господин хороший. Делаешь выводы по неполной информации.

– Гони полную!

– Гоню. Во всех трех случаях лица жертв были закрыты – подолом платья, картонкой, платком, а в полости тела введены посторонние предметы. Это серия?

– Хм! Теперь я бы сказал, что да. А в чем фокус?

– А в том, что сначала ты оценивал серийность по способу действия, а во втором случае – по почерку. Каким бы способом преступник ни совершал убийства, он не может изменить «почерк».

– Ха! Интересно! Давай тогда посмотрим на наши убои с точки зрения достижений бихевиористики.

– Давай! – согласилась я.

– Значит, способом действий будет нападение на жертву в парадной, нанесение ей ножевых ранений и стремительный уход с места происшествия, – рассуждал Синцов.

– Так. При этом надо иметь в виду, что способом действий могло бы быть и применение огнестрельного оружия, и сбрасывание с лестницы.

– Ты меня не запутывай, – попросил Андрей. – А почерком что будет в наших случаях? Отсутствие видимого мотива?

– Подумай.

– А что еще?

– Андрей! Напрягись!

– Ты хочешь сказать… – начал он и замолчал.

– Вот именно!

– То, что у них похищают какие-то мелкие предметы, несмотря на возможность похитить действительно реальные ценности?

– Похоже, что да. Но я не удивлюсь, если мы еще что-то проглядели в почерке.

– То есть? – удивился Синцов.

– То есть похищение незначительных фетишей – это еще не все. По этому акту мы преступника не найдем. Я думаю, что примета почерка тут лежит глубже, в чем-то другом, чего мы пока не заметили.

– Так давай заметим, – предложил разохотившийся Синцов.

– Давай, – согласилась я. – Поэтому пошли-ка пройдемся по местам происшествий.

– А проехаться тебя не устроит? Бензин наш, идеи ваши.

– Отлично, – сказала я, с трудом поднявшись со стула и осознав, что пройтись и не смогу, – так ныла коленка. Может быть, именно из-за этого до меня вдруг дошло, что именно нужно искать в сводках, какие происшествия. Американские психологи сказали бы, что моя личность подсознательно противилась необходимости двигаться, так как движения причиняли боль, поэтому мой разум постарался найти выход на месте.

Синцов уже направился к двери, но я остановила его:

– Подожди, Андрей. Давай еще посмотрим сводки.

Синцов обернулся и наверняка уже хотел сказать что-то язвительное, но удержался.

– Что, нога болит? – спросил он участливо. – Давай я тебя отведу к доктору, а на места происшествий съездим завтра.

– Дело не в этом, – сказала я ему, напряженно думая о том, что я буду искать сейчас в сводках. – Я неправильно смотрела.

– Машунь, – Синцов подошел ко мне и заглянул в глаза. – Ты мне не нравишься, к доктору бы тебе, и срочно.

– Синцов, ты что, думаешь, что у меня белая горячка? Или что суставная жидкость в голову ударила? Я не то искала в сводках.

– Хорошо, хорошо. – Он подвел меня к стулу и бережно усадил. – Вот тебе твои сводки, смотри то. Только мне расскажи, что будешь искать. А то я курсов ФБР не кончал…

Я схватилась за толстенную кипу сводок и быстро нашла два нужных дня – те две субботы, которые зияли отсутствием интересующих нас убийств. Конечно. Маньяк выходил на охоту и в первую субботу сентября.

– Вот! – Я ткнула пальцем в неровные телетайпные строчки. – Конечно. Вот куда нам надо ехать сначала.

Синцов глянул мне через плечо и недоверчиво хмыкнул.

– А может, все-таки суставная жидкость в голову ударила? – саркастически спросил он. – Или я чего-то недопонял? Труп Шик Ц. А., 1917 года рождения, обнаружен в квартире по месту проживания, в качестве подозреваемого задержан племянник потерпевшей. И что тут общего с нашими дамами?

– Андрюша, – радостно сказала я. – Все-таки это серия! Мы не ошиблись. Поехали туда, на место. Только сначала позвони в этот район, спроси, племянник все еще сидит?

У Синцова сделалось такое озадаченное лицо, что мне даже стало его жалко. А во мне, как пузырьки в шампанском, фонтанировал адреналин, я даже забыла про больную ногу и готова была пешком нестись на место происшествия, чтобы проверить свою догадку. Тем не менее Андрей проявил потрясающую выдержку, не приставая больше ко мне с вопросами, а покорно набрал номер убойного отдела района, где убили старушку Шик Цилю Абрамовну, и выяснил, что старушку нашли в запертой изнутри квартире, в прихожей, на полу, с ножевой раной спины. По горячим следам был задержан племянник – единственный родственник, которому была завещана трехкомнатная квартира, хоть и загаженная, но весьма дорогостоящая, и у которого, как установило следствие, была острая нужда в жилплощади. Племянник просидел трое суток как задержанный, а затем еще неделю, будучи арестованным по подозрению в совершении убийства тетки, но затем выпущен без предъявления обвинения, и к настоящему моменту о нем уже забыли как о возможном фигуранте.

– Ну и что из этого? – сообщив мне полученные сведения, продолжал недоумевать Синцов. – Понятно, что убийство Базиковой он совершить не мог, поскольку сидел. И что нам этот племянник дает? Мы так опять выбиваемся из серии!

– Поехали, Андрюша, – сказала я, но Синцов теперь жаждал пояснений.

– Куда мы поедем? У нас все равно нет ключей от квартиры потерпевшей. Следователь нам их не даст – на каком основании?