– Да ладно, ма, – скромно потупился мой сыночек. – Не такой уж я и трудень. Так, помогаю, чем могу.

– Кто? – Я рассмеялась, долго сердиться на этого юмориста я не могла. – До «трудня», как ты выражаешься, тебе далеко.

После недолгого препирательства была заключена сделка: я мою мясорубку, а Гоша – всю грязную посуду, которая образуется до вечера.

До самого последнего момента я не могла приступить к трудному разговору. И только запихав ребенка в постель, я набралась храбрости и сказала ему, что завтра он из школы поедет к бабушке. Но вопреки моим опасениям, Гошка не очень расстроился или, по крайней мере, не показал мне, что расстроился. Роли наши поменялись. Не я стала успокаивать его, а он меня, почувствовав мое внутреннее напряжение.

– Ма, – сказал он, ухватив меня за руку, – у тебя что-то случилось?

– Почему ты так решил, малыш? – спросила я, вынужденно улыбаясь.

– Ну что я, по уши деревянный, что ли? Тебя же колотит. Вот, смотри! – И он потряс меня за плечо. – И потом, ты же не просто так хочешь от меня избавиться?

– Почему избавиться, котик? – запротестовала я, но он меня прервал.

– Опять работа? Что-то важное? Если важное, я готов потерпеть. А когда ты освободишься?

– Постараюсь как можно раньше. Я же буду по тебе скучать.

– И я по тебе. – Он обнял меня, подышал мне в ухо, потом лег на подушку и велел: – Все. Гаси свет. Спокойной ночи.

Закрыв дверь к нему в комнату, я пошла на кухню и некоторое время сидела, тупо глядя на телефонный аппарат. А когда тоска стала невыносимой, я набрала домашний телефон Стеценко. Трубку он снял после первого гудка, как будто тоже сидел возле телефона и караулил, когда я позвоню.

– Привет, – оригинально начала я.

– Привет, – откликнулся Сашка.

– Как дела?

– Спасибо.

Мы помолчали.

– У меня к тебе будет несколько вопросов по экспертизам, – прервала я паузу.

– Приезжай, завтра я на месте, – ответил он.

– Хорошо.

Мы опять замолчали. Два упрямых урода, как два барана на мосту, ни один из которых не желает первым признать, что неправ, и сделать шаг навстречу.

– Пока, – наконец сказала я.

– Пока, – отозвался Сашка.

Но мы продолжали молчать и дышать в трубку, пока я не спросила, почему он не отъединяется.

– А ты? – спросил Сашка.

– Хочешь, чтобы я первая? – разозлилась я и бросила трубку.

Невидяще глядя на телефон, я еще некоторое время сидела, кипя негодованием. Чего ждать от этой особи мужского пола, если предполагается, что инициативу всегда должна проявлять я?! И ведь так всегда было, с самого начала. Все всегда решала я. Да, он хороший, добрый человек, очень внимательный, только совершенно неинициативный. Мы прожили вместе несколько лет. И если бы я сказала: «Ап! Вставай с дивана и пошли в загс!», – он бы послушно встал и пошел. А поскольку я такого не сказала, мы до загса и не дошли. Да примеров тому куча…

Выпив валерьянки, я разложила на столе экспертизы по трупам. Завтра я поеду в морг, соберу экспертов, производивших вскрытия, и попрошу их определить, с антропологической точки зрения, могли ли все эти убийства быть совершены одним человеком. Скажем, если человек держит нож определенным образом, то раны, нанесенные им в спину жертвам, теоретически должны располагаться на одном уровне от пола. Если эти данные сопоставить с направлением раневого канала в теле жертвы, то в зависимости от того, вверх шел раневой канал, вниз или располагался горизонтально, можно сделать определенные допущения на тему, как преступник держал нож: зажав его в кулаке клинком вниз, к мизинцу, или наоборот, клинком к большому пальцу. Это косвенно укажет на его рост и степень физического развития. Потом надо будет определиться с орудием убийства. Ни на одном месте происшествия орудия не нашли. Убийца уносит с собой нож, который использует при следующих преступлениях? Или выбрасывает, отойдя от места совершения преступления на безопасное расстояние? Рядом с местами преступлений никто наверняка окровавленных ножей не искал.

Что скажут физико-техники? Может, на орудии есть какие-то индивидуальные признаки – шероховатости и микрозазубрины лезвия, сколы или канавки на металле, которые позволят при исследовании ран сделать вывод, что хотя бы некоторые из интересующих нас убийств совершены одним и тем же ножом?

Я стала перелистывать заключения экспертиз. Вот, на трупах Погосян, Ивановой и неустановленной женщины ножом повреждены хрящи, а значит, можно рассчитывать на то, что на срезах хрящей отобразился микрорельеф орудия. Судя по характеру ран на трупе Риты Антоничевой, экспертиза по которой еще не готова, там тоже перерезаны хрящи, а может, и ребра. И это – дополнительный материал для умозаключений.

Телефон зазвонил так громко и резко, что я испугалась. Кто это еще на ночь глядя, подумала я, с бьющимся сердцем хватая трубку.

– Мария Сергеевна? – спросил приятный мужской голос.

– Да.

– Извините, что беспокою вас так поздно, да еще и дома, но застать вас на работе не смог. Я – из газеты «Любимый город». Антон Старосельцев.

– Слушаю вас.

– Я бы хотел побеседовать с вами…

– По поводу?

– О-о! До нас дошли слухи, что вы расследуете серию очень интересных преступлений, убийств женщин в разных районах города, и у меня есть задумка…

– Извините, – прервала я его. – Я бы не хотела иметь дел с вашей газетой.

– Почему?

– Потому что мне не нравится позиция вашего коллеги, который незаслуженно охаял на страницах вашего издания моего коллегу.

– Вы имеете в виду Льва Сребренникова, его статьи о захвате Дома моделей?

– Совершенно верно. Он оклеветал моего друга, честного следователя.

– Но ведь это же он, а не я, автор не понравившихся вам статей? – возразил журналист.

– Да, но их публиковала газета, в которой вы работаете. Значит, это позиция издания.

– А вы не допускаете, что моя позиция может не совпадать с позицией издания?

– Но вы же представляете вашу газету? А я не хочу сотрудничать с вашей газетой.

– Хорошо, – не сдавался журналист. – Я пишу еще для «Мегаполиса». Это московское издание. Давайте сделаем материал туда.

– Извините, но я не собираюсь делать никакого материала.

– Мария Сергеевна, – помолчав, проникновенно произнес журналист. – Ведь и в прокуратуре бывают разные следователи, но это не значит, что вся прокуратура или плохая, или хорошая. Я хочу вам помочь…

– Да что вы? Пока что я не упомню случая, чтобы журналисты помогали расследованию. Вот мешали – сколько угодно.

– Да я в душе следователь, – журналист рассмеялся, смех у него был приятный, располагающий. И чем-то мне знакомый. – К тому же я бывший пограничник. Чем черт не шутит, может, я и вправду вам чем-нибудь помогу? Вам же нужен общественный помощник?

– Хорошо, – решилась я. – Давайте пообщаемся. – Я рассудила, что лучше держать руку на пульсе, чем потом расхлебывать бредовые домыслы.

– Я знал, что вы разумный человек, – радостно ответил журналист. – Куда мне подъехать и когда?

– Завтра в девять утра я буду в городском морге. Приезжайте туда. Знаете, где это?

– Еще бы. Я уже давно пишу на криминальные темы.

– Отлично. В вестибюле. А как мы друг друга узнаем?

– Я буду держать в руке свою газету, – заявил журналист.

– Хорошо, а я тогда – Уголовный кодекс.

Чем-то он меня развеселил, и, положив трубку, я подумала, что если парень окажется нормальным человеком, то его можно будет использовать на посылках. Может, и проблему профилактики через него осторожненько порешаем. А вот кто ему стукнул про серию убийств, о которой я сама узнала два дня назад, я у него завтра выпытаю. Надеюсь, это не провокация заместителя прокурора города с целью добиться моего увольнения; он же меня предупреждал – никаких контактов с прессой…

Значит, завтра я в морге, отступать уже некуда. С Синцовым мы договорились, что он отрабатывает Женю Черкасову, начиная с момента первого убийства и до ее собственной смерти. Нам нужно знать о ее знакомствах и передвижениях все, буквально по минутам. Рисунки, изъятые у нее дома, прямо указывают на то, что она общалась с убийцей. Только у убийцы она могла видеть весь набор мелочей, которые были похищены у разных женщин, оказавшихся жертвами преступника. Конечно, нельзя исключать возможность того, что Женя сама могла быть причастна к убийствам. Совершать их в одиночку она вряд ли могла, поскольку уже после ее смерти была убита Рита Антоничева. Хотя кто-то мог уже после убийства Жени сработать под ее почерк. Но это допущение, слегка притянутое за уши.

На следующий день, запихав ребенка в школу, ровно в девять утра я входила в вестибюль городского морга, держа в руках тоненькую книжечку Уголовного кодекса. Навстречу мне поднялся невысокий, коротко стриженный молодой человек. Даже если бы у него в руках не было газеты, я все равно узнала бы в нем журналиста. Тем более что свое удостоверение он мне уже показывал – в метро, предлагая поднести тяжелую сумочку. Так вот откуда мне был знаком его смех!

Журналист, улыбаясь, пошел мне навстречу.

– Мария Сергеевна? Видите, я не ошибся тогда. И имя правильно назвал, и профессию.

– Антон Старосельцев? – спросила я. – А как вас по отчеству?

– Да зачем вам отчество? Просто Антон. Можно и на «ты».

– Дело в том, что я для вас – не просто Мария, а «тыкать» в одностороннем порядке я не привыкла. Итак?

– Александрович, – вздохнув, произнес журналист. – Если это так необходимо…

– Абсолютно, – жестко ответила я. – А теперь давайте договоримся. Я буду общаться с вами и сообщу интересующую вас информацию, только если вы дадите мне честное слово, что без моего разрешения никакая публикация не появится. Кроме того, шаг влево, шаг вправо с вашей стороны, любая самодеятельность, несанкционированные мной попытки что-нибудь разнюхать – будут караться немедленным лишением аккредитации. Присядем, вот здесь распишитесь, пожалуйста.

– Что это? – растерянно спросил журналист, глядя на листочек бумаги, который я вытащила из Уголовного кодекса.

– Это подписка о неразглашении данных предварительного следствия. Вот здесь распишитесь и ознакомьтесь со статьей 310: арест до трех месяцев, исправработы до двух лет, штраф до двухсот МРОТ.

Журналист взял у меня из рук Кодекс, внимательно прочитал, какое наказание может быть назначено за разглашение данных предварительного расследования лицом, предупрежденным в установленном законом порядке о недопустимости их разглашения, если оно совершено без согласия прокурора, следователя или лица, производящего дознание, после чего вытащил из кармана кожаной куртки ручку и молча расписался в указанном мной месте.

– Это не шутка, – предупредила я на всякий случай, убирая подписку в сумку.

– Я понял. Конечно, это осложнит мне жизнь, но опыта прибавит. Ну что, пошли?

– Минуточку. Пойдем мы только после того, как вы мне скажете, откуда вам стало известно про серию.

– Мария Сергеевна! – Старосельцев развел руки. – Источники сдавать не принято. Уж извините.

– Ну, тогда и вы извините. До свидания, приятно было познакомиться.

Я решительно встала и, не оборачиваясь, направилась к двери, ведущей в танатологическое отделение бюро судебно-медицинской экспертизы.

– Мария Сергеевна! – отчаянно крикнул за моей спиной журналист.

Я продолжала идти. Он догнал меня и тронул за рукав:

– Поймите меня правильно! Я не могу назвать человека, от которого получил информацию, да вы, скорей всего, и не знаете его. Давайте сделаем так: вы мне назовете людей, на которых вы могли бы подумать. Если среди тех, кого вы подозреваете, окажется мой источник, я сразу скажу вам об этом. Если вы мне не назовете того, кто мне сдал информацию, мы будем работать. Хорошо?

Черт, непонятно, почему, но я ему поверила. И кивнула.

– Синцов? – назвала я первую фамилию.

– Нет, – отрицательно покачал он головой.