Ирина Васильевна проглотила едва наметившиеся слезы, кое-как остановила подступившую было к горлу истерику и толкнула дверь продуктового магазина. И, несмотря на то, что на ее банковском счету лежала приличная сумма – она и муж были людьми далеко не бедными, – Ирина Васильевна первым делом прошла в отдел с уцененкой, где лежали продукты с истекающим сроком годности. Деньги тратить она не любила, даже на себя, предпочитая есть почти просрочку, но при этом с упоением любовалась суммой со множеством нулей в своем банковском приложении. Пока Ирина Васильевна принюхивалась к подозрительно скользким пачкам творога, беспокойные мысли ее снова вернулись к мужу и его преступной расточительности. Как он посмел купить билеты?! Как посмел даже не посоветоваться с ней?! А теперь еще переводит деньги этой соплячке, этой вебкамернице Сашке-испашке! Пока она с таким трудом, с таким почти унижением добывает для них пропитание.

Но вскоре обида улетучилась, и злоба легко заняла ее место. Ничего, она еще ему покажет, кто теперь главный в их доме. Он еще попляшет. И попляшет, и поплачет. Ирина Васильевна мрачно улыбнулась сама себе и спросила у проходящего мимо сотрудника супермаркета:

– Молодой человек, извините, а яйца битые есть со скидкой?

В этот раз урок испанского проходил тяжело. Дмитрий Михайлович никак не мог сосредоточиться и постоянно отвлекался на собственные мысли.

– Yo soy, tú eres, usted es^[5], – в который раз повторяла ему Алехандра, но он никак не мог запомнить кто кому эрес, а кто кому эс. В конце концов, порядком утомившись, Дмитрий Михайлович выпалил:

– А я купил билеты в Эквадор.

– Que bueno! Как хорошо, – улыбнулась преподавательница. – Когда путешествие?

– В феврале. До февраля я должен выучить испанский, – то ли пошутил, то ли сказал серьезно Дмитрий Михайлович.

– Тогда надо работать много.

– Да, но мы все стоим на месте. Пора уже переходить к сложным темам, – заявил ученик.

– Paso a paso^[6], – сказала Алехандра, но Дмитрий Михайлович ее не понял, – без простого нельзя к сложному, – объяснила она, – надо идти шаг за шаг.

– Это я знаю. Но все эти сой, эрес – мне ни к чему. Давайте, например, выучим, как заказать такси. Или, например, номер в отеле. Мне нужны практические знания.

– Хорошо, – покорно согласилась Алехандра, хотя было заметно, что ей не по душе такая настойчивость Дмитрия Михайловича, – это можно. Я подготовить слова про такси и отель. А почему ви выбрать Эквадор?

Дмитрий Михайлович ждал, даже жаждал этого вопроса, но правду, разумеется, говорить не собирался. Он заранее придумал «прилизанный» ответ:

– Всегда мечтал побывать на экваторе, хочу посетить нулевую широту.

– Как интересно! – восхитилась Алехандра. – Но два месяца это мало. Надо много, много работать.

– Будем работать, – неловко рассмеялся Дмитрий Михайлович, он-то был в себе уверен, а вот Алехандра его будто бы тормозила, не давала совершить рывок, не давала столько знаний, сколько ему было необходимо, чтобы в короткие сроки освоить испанский. Но нового учителя он искать не собирался. Ему было комфортно с ней и легко, а еще, конечно же, нравилось видеть в ее больших, почти черных глазах восхищение собственной персоной.

Перед отключением Алехандра пообещала прислать ему много домашней работы, и Дмитрий Михайлович с воодушевлением ожидал от нее письма на электронную почту. Он был готов целыми днями заниматься: выполнять упражнения, читать и писать, спрягать глаголы. Лишь бы выучить этот чертов испанский язык.

Истинную причину поездки Дмитрий Михайлович не стал бы озвучивать Алехандре даже перед лицом смерти. Этим тайным знанием обладала, помимо него, только жена. Как поразительно печальна бывает судьба – самые ненавистные люди одновременно становятся и самыми близкими, и ничего поделать с этим уже нельзя, поздно.

В Эквадоре жила единственная дочь Дмитрия Михайловича и Ирины Васильевны, Стася. Она переехала туда три года назад, о чем родители случайно узнали недавно. Тогда-то у Дмитрия Михайловича и зародилась лихая мысль выучить испанский, чтобы затем приехать к Стасе в Эквадор, чтобы… Он и сам не знал, чтобы что. Вернее, причин-то было много: поговорить со Стаськой, образумить ее, сорокалетнюю идиотку (той на самом деле еще не было сорока, но Дмитрий Михайлович и тут перенял манеру своей жены – приписывать лишние годы), призвать к ответу, совести и чему там еще – ага, дочернему долгу. Но главное… Главное витало где-то в глубине разума и души Дмитрия Михайловича, такое неуловимое и эфемерное, что он сам не мог выхватить и сформулировать, как полагается, в доступной для понимания форме. Чего-то он хотел от дочери, чего-то добивался, а чего… Надеялся, что это придет само, когда они встретятся в Эквадоре и смогут наконец проговорить вслух. Обязательно на испанском.

Отношения с дочерью не складывались у Дмитрия Михайловича с самых ее ранних лет. А у Ирины Васильевны – так и вовсе с утробного периода. Ожидала она только мальчика и даже подумать не могла, что родится у нее дочь. Только сын! Она видела себя мамой бойкого мальчонки, красивого, как ангел с дореволюционных открыток, здорового и умного. Этому сыну, ее ангелочку, суждено было носить восхитительное имя Станислав, учиться на отлично, поступить в кадеты, быть высоким, добрым и главное – бесконечно любить свою маму. Ирина Васильевна нуждалась в мужской любви. Она выросла без отца и, едва справив совершеннолетие, безрассудно выскочила замуж за своего одноклассника, а затем так же молниеносно и развелась. Потом промелькнула череда романов, да все неудачных: то с женатыми, то с разведенцами с обременением в виде пожилых авторитарных матерей, или сопливых проблемных детей, или тех и других одновременно. Пока на свадьбе у подруги не встретились два одиночества – она и Дмитрий Михайлович. Обоим уж было под тридцать, не время перебирать жемчуг, а время соглашаться на кирпич – надежный и стабильный. Таким ей виделся Дмитрий. Конечно, было странно, что никакая дамочка не успела отвести в ЗАГС ее суженого хотя бы единожды, но Ирина гнала от себя дурные мысли. Надежный, стабильный Дмитрий Михайлович к тридцати имел квартиру, работу, не пил, не курил и был готов вступить в матримониальные отношения. Ирине Васильевне казалось, что ей повезло, что она вытащила счастливый билет и на ее улицу наконец нагрянул праздник. Однако что-то все-таки вызывало тревогу: Дмитрий Михайлович совершенно не выказывал положительных эмоций. Да, он мог злиться, расстраиваться, негодовать, но никогда Ирина не видела его радостным, счастливым или восторженным. Иногда он улыбался, но глаза его при этом оставались безучастными – просто губы растягивались, а уголки их приподнимались, – словно Дмитрий Михайлович выполнял хорошо разученное упражнение. За неделю до даты росписи Ирина поделилась своими подозрениями с матерью:

– Он будто робот!

– Господи, Ира! А зачем тебе эти страсти мексиканские? Хороший парень, работящий, в рот ни капли не берет. Чего еще тебе надо? А смеяться с подружками будешь. Муж, он не для смеху нужен, а чтобы денег зарабатывал и детей от него рожать.

Ирина Васильевна решила прислушаться к ее словам и подумала, что в конце концов сможет «расшевелить» ледяное сердце будущего мужа. Научит его чувствовать положительные эмоции и отогреет, со временем сделает из него нормального человека. Конечно же, она заблуждалась. С годами, проведенными рядом с Дмитрием Михайловичем, она сама превратилась в подобие робота, окончательно разучившись радоваться и быть счастливой.

Дмитрий Михайлович всегда знал, что с ним что-то не так. Еще в школе он понял, что ему не дано испытывать то, что чувствуют другие ребята. Не может он беззаботно смеяться над шутками, радоваться погожему дню и победе футбольного клуба, не способен сопереживать боли одноклассника, который сломал на физкультуре руку. Его отец погиб в дорожной аварии, когда мать была еще беременна Дмитрием, а после она так и не вышла замуж, проведя всю жизнь в бесконечных попытках заработать деньги. Радость и счастье никогда не приходили в их дом. Даже если дела шли неплохо, мать всегда говорила: «Рано радоваться, беда впереди». И беда обязательно случалась, поэтому Дмитрий радоваться боялся. А потом эти светлые чувства будто бы атрофировались, как мышцы, которыми не пользуется лежачий больной. Так и Дмитрий Михайлович провалился в безэмоциональную бездну. Но он инстинктивно знал, что это не нормально. Поэтому, чтобы не вызвать лишние подозрения у окружающих, он пытался имитировать обыденную жизнь: учился, работал, изображал улыбку, натренировал смех, вызубрил пару фраз, которые частенько его выручали в обществе, вроде «Мне очень жаль», «Я вам сочувствую» или «Какая радость! Примите мои поздравления». Только с девушками у него не получалось. Нет, он был симпатичным мужчиной, без физических изъянов и пагубных привычек, женщины засматривались на него и иногда даже первыми шли на контакт. Но отношения обрывались довольно быстро – они тоже чувствовали, что с ним что-то не то, что смеется он натужно, что не бывает счастливым, что за голубыми глазами скрывалась черная душа. Ни одна из них не захотела провести жизнь рядом с таким холодным человеком, пока не появилась в жизни Дмитрия Ирина. На ее месте могла быть любая. Но раз Ирина, значит, Ирина. Ему важно было состояться как мужу и отцу – этого требовало общество, этого требовала нормальная повседневность. Поэтому, пока Ирина пыталась разгадать загадку личности Дмитрия, он быстро сделал ей предложение. Мать Ирины дала добро и обеспечила полную поддержку этого скоропалительного и опрометчивого решения, и Ирине уже было не сорваться с крючка. Они расписались, а через три месяца Ирина узнала, что ждет ребенка.

Дмитрий Михайлович на известие отреагировал с облегчением: ну вот, миссия выполнена. Все у него, как у всех обычных людей: жена, ребенок. Можно расслабиться. И он расслабился, хотя бы дома ведь мог себе позволить! Перестал прятаться за маской и заученной мимикой, стал все больше покрикивать на жену, говорить ей неприятные вещи, а иногда и вовсе оскорблять. Ирина чувствовала себя в ловушке, лисой, которую загнали охотничьи собаки, и теперь оставалось только отбрехиваться и обороняться. А куда деваться? Возвращаться к матери, да еще с пузом? А так хоть квартира есть, да и денег было в достатке. Что-что, а зарабатывать ее муж умел. Вот и надеялась Ирина Васильевна, что родится у нее мальчик Станислав – ее защитник, надежда и опора. Прекрасный сын, который будет любить ее беззаветно, радовать и выручать. Вдвоем они смогут противостоять ледяной злобе Дмитрия Михайловича, будут жить в своем мирке, смеяться над шутками из «Смехопанорамы» и лепить пельмени по воскресеньям.

Но мечтам Ирины Васильевны было не суждено сбыться. Родилась у нее дочь, которую пришлось назвать Станиславой в честь так и не родившегося прекрасного сына. Горе матери было так велико, что она первые дни в роддоме не могла осознать появление дочери.

– Но ведь я ждала мальчика, – жаловалась она медсестрам и другим роженицам. Одни ей сочувствовали, другие пожимали плечами.

– Ну девочка и девочка, – сказала ей одна санитарка, – в следующий раз придешь за пацаном.

Но Ирина знала, что следующего раза не будет. Она не хотела снова так рисковать, а вдруг и второй ребенок окажется девочкой? Двух она не выдержит. С этой-то как-то надо теперь жить.

Маленькая Станислава росла тихим, незаметным ребенком, словно извинялась за то, что не родилась мальчиком. Лежала себе неприметно в кроватке и лишний раз не хотела напоминать о своем присутствии. Брала грудь аккуратно, будто боясь причинить неудобство матери. А та, конечно, все равно была недовольна. Она не то что петь колыбельные, она смотреть не могла на дочь.

Дмитрий Михайлович же до трехлетия Стаси и вовсе не обращал на нее никакого внимания. Да, есть дочь. Есть и есть. Ползает там себе, чего-то пищит иногда – это была зона ответственности жены. Пока однажды не произошло поистине роковое событие в жизни маленькой Стаси, которое перевернуло все ее детство и юность, а скорее всего, и всю жизнь. Впрочем, если бы это не случилось тогда, то обязательно произошло бы позже – через месяц или полгода, это уже было неважно. В таких семьях у таких родителей это непременно происходит с детьми, рано или поздно.