Бегу. Поскальзываюсь на повороте, чудом удерживаю равновесие. Вода в канале Грибоедова подо мной чёрная, как провал в никуда. Итальянский мост скользкий, перила обледенели.

– Девушка, мы уже закрываемся! – кричит продавец, узбек в грязном халате Деда Мороза и ушанке.

– Пожалуйста, мне только ёлку!

– Вам покороче? Или ветки? – закатывает глаза.

– Самую красивую, – упрямо качаю головой. – И высокую. Под потолок чтоб.

Он показывает трехметровую канадскую ель – пышную, симметричную, пахнущую хвоей и чудом. Стоит как чугунный мост, но какая разница. Достаю карточку.

– Доставка есть?

– Закончилась на сегодня. Завтра с утра могу.

Завтра – это уже двадцать восьмое. Завтра – это еще один день без елки. Сую ему деньги не торгуясь. Он пакует ель в сетку, затягивает.

– Я сама.

Он смотрит на меня с сомнением. Я метр пятьдесят, в пальто, без перчаток, явно не готова тащить дерево вдвое больше себя по снежному городу. Может, и не готова. Но мне очень нужно, значит, справлюсь.

– Тяжёлая она, может, завтра?

– Справлюсь! – отбираю у него елку, будто он может передумать мне ее отдавать.

Господи, она правда тяжёлая! Но если женщине чего-то по-настоящему хочется…

Иду обратно. Снег валит стеной. В свете фонарей уже не вальс, а сплошная белая пелена. Набережная пустая, только редкие машины шуршат шинами по свежему снегу. Ель сползает с плеча, цепляется за воротник.

Первые сто метров еще ничего. Адреналин несет. Злость на Антона несет. Упрямство несет. На второй сотне метров начинает ломить плечо. Перехватываю по-другому – тащу за собой, как Сизиф свой камень.

Снег валит все сильнее. В лицо, за шиворот, облепляет ресницы. Под ногами каша из снега с солью – дворники щедро сыпанули реагентов. Ноги разъезжаются. Прохожие обходят меня по широкой дуге: городская сумасшедшая с елкой наперевес.

На середине Итальянского моста силы кончаются. Просто кончаются, и все. Отпускаю елку она падает в сугроб. Пытаюсь удержаться на ногах, но поскальзываюсь и лечу следом.

Лежу на спине в сугробе. Снег набился за шиворот, холодными ручейками течет по спине. Елка придавила ногу. Не больно, просто тяжело. Смотрю в черное петербургское небо, откуда валит и валит снег. Фонари превращают снежинки в золотые точки. Красиво, черт возьми. Красиво и больно.

– Ну и черт с тобой, Новый год! – кричу в небо. – Слышишь? ЧЕРТ С ТОБОЙ!

Эхо разносится по пустой улице. Где-то вдалеке сигналит машина. С Невского доносится шум – там жизнь продолжается, люди спешат по своим делам, встречаются, расстаются, влюбляются, разводятся…

Начинаю смеяться. Истерично, до слез. Лежу в сугробе, придавленная елкой, и смеюсь как ненормальная. Потом смех переходит в плач. Опять. Снова. Как будто этих слез во мне океан, и он никак не может выплакаться до дна.

Это случается внезапно, как прорыв плотины. Сначала одна слеза скатывается по щеке. Потом вторая. А потом я уже рыдаю. Безобразно, в голос, размазывая по лицу тушь, которая обещала быть водостойкой, но даже она не сдержалась.

– Господи, – шепчу в небо. – Ну почему все так? Почему я всегда одна в самые важные моменты? Почему он ушел именно перед Новым годом? Почему я должна сама таскать эту чертову елку? Почему…

Замолкаю. Нет ответа. Только снег падает на лицо, тает на горячих щеках, смешивается со слезами.

С трудом выбираюсь из-под елки. Колени саднят, джинсы промокли насквозь. Встаю, отряхиваюсь. Надо идти дальше. Поднимаю елку – спина простреливает болью. Плевать. Нужно тащить эту зеленую дуру к дому.

И тут вижу.

На Итальянском мосту поставили огромное светящееся сердце. Метров пять высотой, обвитое гирляндами. Оно пульсирует теплым розовым светом, как живое. Как настоящее. Не было его вчера – точно не было, я бы заметила.

Подхожу ближе, волоча елку. У сердца табличка: "Поделись любовью". И еще хештег какой-то, для соцсетей, наверное. Вокруг никого. Только я, елка и это нелепое светящееся сердце посреди ночного Петербурга.

Прислоняю елку к ограде моста. Достаю телефон. Руки окоченели, разблокировка по лицу не срабатывает. Видимо, я сейчас похожа на кого угодно, только не на себя. Набираю код трясущимися пальцами.

Фотографирую сердце, мост, канал Грибоедова, уходящий в снежную темноту. На фото все выглядит волшебно – город-открытка, город-сказка. Только меня на этой открытке нет. И уже не будет.

Открываю мессенджер. Палец сам находит нужный чат – "Матвей О." Последнее сообщение от него, две недели назад: "Как ты?" Я не ответила тогда. Не знала, что ответить. Плохо? Разваливаюсь на части? Умираю от одиночества, но улыбаюсь на свадьбах?

Отправляю фото. Без подписи. Просто фото сердца в ночи.

Ответ приходит мгновенно, хотя обычно он медлит или молчит. А тут будто открыл чат и ждал.

"Красиво. Жаль, меня рядом нет."

Смотрю на эти пять слов. Перечитываю. Еще раз. Жаль, меня рядом нет. Двадцать четыре года дружбы, и он всегда где-то не рядом. На дежурстве. На учебе. С другой девушкой. В другой жизни.

Начинаю печатать: "Приезжай". Стираю. Печатаю: "Мне тоже жаль". Стираю. Печатаю: "Я тут елку тащу одна как дура, упала в сугроб, реву третий час, и мне так хреново, Матвей, так хреново, что хочется сдохнуть прямо здесь в снегу". Стираю.

Отправляю: "Ага".

Он сразу пишет: "Не спишь?"

"Елку покупала."

"Не поздновато?"

"А что?"

"Лид, ты в порядке?"

Нет, хочется написать. Нет, я не в порядке. Я в полной жопе, Матвей. Мне так одиноко, что физически больно дышать.

"Норм. Через пять минут буду дома и спать."

"Лида…"

"Что?"

Три точки. Он печатает. Долго. Потом три точки пропадают. Потом снова появляются.

"Спокойной ночи."

"И тебе."

Убираю телефон. Как всегда. Наше общение никогда не перерастет ни во что большее.

Когда-то давно мы уже упустили свой шанс.

Все шансы.

Глава 3

Закрываю глаза, и память услужливо подбрасывает картинку за картинкой. Двадцать четыре года. Цифры пульсируют в висках, как мигрень.

Первое воспоминание приходит самое яркое, как вспышка. Мне шесть лет, декабрь. Детский сад на Ваське. Помню запах мокрых варежек на батарее, привкус манной каши с комочками, которую заставляли доедать. И его – маленького серьёзного мальчика с вечно сосредоточенным лицом.

Тот день был особенный. После долгого ожидания зимы выпал первый снег. Настоящий, густой, липкий. Воспитательница выпустила нас на прогулку, и все побежали лепить снеговиков. А Матвей стоял у забора, ловил снежинки на красную шерстяную варежку.

– Что делаешь?

– Ищу самую красивую.

– Зачем?

– Для тебя.

Помню, как он протянул варежку. На ней лежала идеальная снежинка. Настоящая звезда из хрусталя. Секунду она искрилась на солнце, а потом растаяла.

– Ой, сломалась, – расстроился он.

– Не сломалась, – почему-то уверенно сказала я. – Она теперь внутри варежки живёт. Навсегда.

Он улыбнулся так, будто я открыла ему тайну вселенной. А потом сказал те слова, которые помню до сих пор:

– Это тебе. Чтобы зима была всегда.

Мы всегда были больше, чем друзья. Просто слишком боялись это признать.

Две тысячи девятый всплывает следующим. Новогодняя дискотека в школе. Химичка уже навеселе, физрук флиртует с новенькой англичанкой, а мы с Матвеем сбегаем на улицу.

Снег валит хлопьями размером с пятирублёвую монету. Мы идём по проспекту, и он вдруг берёт меня за руку. Просто так, без повода. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться как сумасшедшее. В животе порхают не бабочки – там целая стая диких птиц.

– Холодно, – говорит он, хотя рука у него горячая.

– Нормально, – вру я, хотя щёки горят так, что снег на них должен шипеть.

Доходим до моего дома, останавливаемся у подъезда. Он поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах что-то новое, незнакомое, от чего перехватывает дыхание. Наклоняется медленно, как во сне. Я приподнимаюсь на носочки, закрываю глаза…

И тут из подворотни с лаем выскакивает Рыжик – дворовая псина, которую подкармливает весь дом. Прыгает на Матвея, тот теряет равновесие, мы падаем в сугроб. Лежим, смеёмся, но момент упущен. Навсегда.

Потом был выпускной. Последний звонок, белые банты, короткие платья. Родители плачут, учителя желают счастливого пути, а у меня в голове только одна мысль: скоро мы разъедемся по разным вузам, и всё изменится.

Матвей находит меня на школьном дворе. Я сижу на качелях в своём нелепом розовом платье с пышной юбкой – мама выбирала, спорить было бесполезно.

– Не идёшь праздновать? – спрашивает он.

– Не хочется.

– Мне тоже.

Садится на соседние качели. Достаёт из кармана маленькую коробочку. Внутри – кулон на цепочке. Четырёхлистный клевер в эпоксидной смоле.

– Это настоящий? – выдыхаю я.

– Нашёл в парке Победы. Три часа ползал по газону, охранник думал, я наркоман.

– Зачем?

– Наудачу. Чтобы ты… чтобы у тебя всё было хорошо. В универе. В жизни.

Он застёгивает цепочку на моей шее. Пальцы касаются кожи, и по позвоночнику пробегает электрический разряд. Поворачиваюсь к нему, и снова этот взгляд. Эта пауза. Это замирание воздуха между нами. Он так близко, что…

– Лида Морозова! – орёт завуч из окна. – Немедленно в актовый зал! Аттестат с отличием вручать будем!

Вскакиваю и бегу, не оборачиваясь.

Клевер до сих пор на мне. Под тремя слоями одежды, но я чувствую его вес. Иногда, кажется, он весит тонну.

Поступление, универ… Время пролетело стрелой и мне уже двадцать два. Фотографирую свадьбы уже второй год, снимаю счастливых людей и делаю вид, что верю в вечную любовь. Матвей на четвёртом курсе медицинского – изможденный, с синяками под глазами, вечно пахнущий больницей и кофе. Мы ни на день не прекращали общаться, но все же отдалились…

Его день рождения пятнадцатого марта. Покупаю билет на поезд, еду в Москву с тортом в коробке и бутылкой виски в рюкзаке. Общежитие медицинского – это отдельный круг ада. Пахнет хлоркой, немытыми телами и чем-то кислым, от чего сразу хочется открыть все окна.

Его комната – четыре квадратных метра личного пространства. Кровать, стол, стул, полка с учебниками. На стене наша фотография с выпускного. Единственное украшение в этой берлоге.

– Ты приехала, – говорит он так, будто не верит.

– С днём рождения, придурок.

Пьём виски из кружек, едим торт ложками, потому что вилок нет. Он рассказывает про трупы в морге, про первую операцию, которую наблюдал, про то, как половина группы упала в обморок на вскрытии. Я рассказываю про невесту, которая сбежала со свадьбы прямо в платье, про жениха, который напился и признался, что любит другую.

К полуночи виски заканчивается, истории тоже. Сидим на его узкой кровати, и расстояние между нами сокращается миллиметр за миллиметром. Он пахнет больницей, усталостью и чем-то родным, домашним. Кладу голову ему на плечо.

– Устала?

– Угу.

– Ложись, я на полу посплю.

– Дурак. Кровать узкая, но мы поместимся.

– Лид, у меня девушка появилась…

Я сделала вид, что рада за него, но отвернувшись к стенке, слезы было не остановить. Утром просыпаюсь одна. Записка на подушке: «Экзамен в 7 утра. Не хотел будить. Спасибо, что приехала. М.»

Уезжаю обратно в Питер, так и не сказав того, зачем приезжала.

Две тысячи шестнадцатый бьёт по больному до сих пор. Мой первый серьёзный роман заканчивается фейерверком из соплей и разбитой посуды. Славик – фотограф-концептуалист, весь такой творческий и ранимый – уходит к своей музе, восемнадцатилетней модели с ногами от ушей.