И я почувствовала себя шкодой, насколько это возможно для вдовой учительницы математики. Ведь в эту секунду, все еще оставаясь вверх тормашками на операционном столе, я поняла, что у меня есть план.

План был прост и ни к чему не обязывал. Полететь на Ибицу, взяв обратный билет с открытой датой, взглянуть на дом, который по какой-то нелепой причине завещали мне, остаться там до тех пор, пока я не возненавижу его так сильно, что даже пустой коттедж с ворохом воспоминаний в Линкольне покажется мне милее.

Но прежде мне нужно было сделать кое-что еще. Мне нужно было посетить единственное по-настоящему важное для меня место. Кладбище.

Беседы с усопшими

По дороге на кладбище я столкнулась со своим прежним начальником, бывшим директором твоей школы, мистером Гуптой – он выходил из кофейни. Перекинувшись со мной парой фраз, он спросил меня, как я поживаю, но мне было грустно, и вместо того, чтобы признаться в этом, я призналась ему в другом.

– Ибица? – переспросил он. Поднял брови, сдержанно улыбнулся. – Никогда не думал, что вы из тех, кому подойдет это место.

– Да, – ответила я. – Я тоже не думала.

И вскоре продолжила свой путь.

Позже, сменив цветы на могилке Дэниела, я села на скамейку под тисом. Пялилась на простое серое надгробие, незамысловатый выгравированный шрифт с тенью, который складывался в слова.

ДЭНИЕЛ УИНТЕРС

Любимый сын.

15 марта 1981 – 2 апреля 1992

Я пробыла там в тот день около часа.

Сидела, как и всегда, молча. Я никогда не знала, что ему сказать. Его воображаемому присутствию. Дело не в том, что мне не нравилось говорить с мертвыми вне дома. С Карлом я постоянно разговаривала. Но с Дэниелом мне было трудно это делать по многим причинам. Прошло больше тридцати лет горя, мы жили уже в другом веке, даже тысячелетии, но мне все еще не хватало слов. Мне нечего было сказать, кроме как просить прощения. И как всегда, я успокаивала себя тем, что считала надгробия, складывала числа.

Я не хочу чрезмерно утяжелять эту историю разговорами о печальном, но мне бы хотелось объяснить тебе, какой он был замечательный. Я бы хотела, чтобы ты представил его. Он был не по годам высоким и худощавым, читал книги на ходу. Он был умным и веселым и даже в плохом настроении слегка улыбался, будто считал, что весь мир разыгрывает какую-то комедию. Он любил книжки из серии «Выбери себе приключение»^[9], поп-музыку, сериалы для взрослых («Блюз Хилл-стрит»^[10] он пересматривал вместе с отцом, когда ему было всего девять лет, хоть я это и не одобряла). Сооружал себе тройные сэндвичи с ореховым маслом и «мармайтом». Рисовал комиксы о собаке, которая путешествовала во времени. Он не слишком-то любил школу, по крайней мере новую, потому что не любил спорт и не желал притворяться. Вообще, он был очень честным ребенком. Ему никогда не приходило в голову соврать. Так мне кажется. А еще он был мечтателем. Если бы он не поехал на велосипеде в тот дождливый день, он бы занялся чем-нибудь творческим. Может, стал бы иллюстратором. Он любил искусство, и ему оно давалось легко. В одиннадцать лет он нарисовал чудесную картинку – синюю птицу – и подарил ее мне на День матери, потому что знал, что я люблю птиц.

Он умер, еще не войдя в отрочество и тем более не повзрослев, так что трудно сказать, кем бы он стал. Есть два вида призраков, которые мучают нас, когда погибает юный человек. Призрак того, кем он был, и призраки тех, кем он мог бы стать. Его смерть проделала во мне дыру, которая больше никогда не зарастет. На протяжении многих лет каждый день давался мне с таким трудом, словно я участвовала в Олимпиаде. Я испытывала нескончаемый ужас от осознания, что жизнь посмела продолжиться без него. Мне было трудно не злиться. В основном на себя. Я не должна была отпускать его на велосипеде в дождь.

Я знаю, что ты познал скорбь, Морис, и мне так жаль, что твоя мама умерла. В первые два года после смерти Дэниела я была сама не своя. Сама не своя. Любопытная формулировка, верно? Я наблюдала за собой в третьем лице. За персонажем в жизни, который был похож на меня, но не был мною. Я так сильно тосковала по сыну, но еще я чувствовала, что мне не хватает и себя тоже. Такова скорбь. Она будто бы топит тебя в смерти. В смысле, ты еще биологически функционируешь, разумеется. Ты тут, дышишь, смотришь, говоришь, но уже не живешь по-настоящему.

– Я люблю тебя, – наконец-то прошептала я. – Я уеду ненадолго. Я буду думать о тебе каждый день. Прощай.

А потом я сделала один из тех глубоких, неуверенных вдохов, как всегда рядом с ним, сглотнула слезы, прежде чем они полились, прошла к могиле Карла неподалеку. Мне всегда казалось, что это тропинка во времени. Ты ведь понимаешь, о чем я, когда я говорю о кладбищах? Каждый ряд – новая эпоха, дальше и дальше. Надгробие Карла было из мрамора, только черного. Он специально просил, чтобы ему сделали надгробие из черного мрамора.

– Так более рок-н-ролльно, – сказал он.

В нем было столько же рок-н-ролла, сколько в сырном сэндвиче, но ему нравилась эта музыка, а больше всего он любил «Блэк Саббат»^[11], так что это, пожалуй, объясняет его выбор.

КАРЛ УИНТЕРС

20 января 1952 – 5 октября 2020

Любящий отец и муж.

Я знаю, что слово «отец» далось ему с болью, но любовь была подлинной. Когда мы переехали в коттедж, он настоял, чтобы мы взяли с собой столько вещей Дэниела, сколько сможем. Его старые фигурки из «Звездных войн», игрушечные машинки, комиксы, альбомы для рисования, другие работы. Он будто стал музейным смотрителем, и я вечно чувствовала вину, оттого, что задыхалась, натыкаясь повсюду на воспоминания о сыне. Но даже когда Карл умер, я ничего не отнесла в благотворительный магазин.

– Карл, я приняла решение, – сообщила я его надгробию, стоя там на своих новеньких ногах.

Он молчал, так же как и всегда, когда я объявляла о том, что ему не нравилось. Я почти видела вживую, как он поднимает брови. Он никогда не был склонен к беседам, а его смерть не слишком-то улучшила ситуацию.

– Я лечу в Испанию. На Балеарские острова. На… Ибицу, прости господи. – Меня слегка передернуло, когда я сказала это. К тому же я подчеркнула название острова, когда говорила это вслух. Все кладбище слышало, насколько я безвкусна. – Прошу, не осуждай меня.

Карл бывал на соседнем с Ибицей острове, Майорке. Он провел три дня в Пальме много лет назад, на конференции по строительной инженерии. Очевидно, это было на взлете его карьеры. Но Майорка в моем сознании, полном предрассудков, вызывает у меня другие ассоциации по сравнению с Ибицей. Майорка – это сдержанный старший брат с уверенной улыбкой. А Ибицу я представляла шумным хулиганистым подростком, пошедшим вразнос. Ибица, как я ее представляла, шкода. В одном ряду с Лас-Вегасом, Канкуном, Рио во время карнавала и полнолунием в Таиланде – место, которое я выберу посетить в последнюю очередь, даже будь у меня деньги. Там, где проходят вечеринки для молодежи, у которой есть поводы праздновать. Или там богатые люди с ковриками для йоги. Полная противоположность мне. Я была слишком стара, мой банковский счет наводил уныние, я не танцевала десятки лет. И была глубоко убеждена, что у меня нет повода праздновать.

В общем, я была полна предрассудков. Конечно, у меня не было ни малейшего представления об Ибице. Она оставалась для меня пустым звуком. Обозначавшим шумное веселье. А я давно решила в своем мазохистском самонаказании, что любое веселье – последнее, чему я должна предаваться. Или последнее, чего я заслуживаю.

– Вряд ли я буду посещать ночные клубы… – заверила я могилу Карла.

Затем я почистила его вазу, положила в нее новую губку, прежде чем вставить в горлышко стебли хризантем. Я всегда так делала, но сегодня приложила больше усилий. Не хотела, чтобы цветы сдуло. Мне нужно было, чтобы они остались надолго.

– Итак, я не знаю, как долго меня не будет, прежде чем мы снова увидимся. Но я не продаю коттедж, ничего такого. Нет никакого продуманного плана. Я просто посмотрю, как пойдет. Сменю обстановку.

Слезинка скатилась, солнце появилась из-за облака, я ощутила его тепло. Смахнула слезу и улыбнулась какой-то женщине, тоже вдове, тщательно вытиравшей новое мраморное надгробие. Я уткнулась взглядом в траву, внезапно такую блестящую и яркую. Когда скорбишь по кому-то, видишь его послания повсюду. Даже в солнечном луче на травинке. Весь мир передает его ответы.

А затем я сказала ему то, что говорится так легко, когда уже слишком поздно.

– Я люблю тебя, милый. Увидимся позже. – А потом добавила, даже не подумав: – Прости меня за то, что я сделала.

Высокая скала

На самолете до Ибицы передо мной сидела молодежь, оживленно обсуждавшая ночные клубы. Новый, едва знакомый язык. Какой-то шифр.

– Итак… «Ушуайя» завтра, в понедельник «Ди-Си-десять» с «Цирколоко», «Амнезия» в среду, «Ушуайя», потом «Хай» в пятницу, «Паша» в субботу…

Мне пришло в голову, что я никогда не была молодой. Даже в двадцать один год я находила такое расписание – танцевать ночи напролет и спать на днем на шезлонгах под солнцем – утомительным.

Но это были милые молодые люди. Одетые во все цвета радуги, жизнерадостные, как лабрадоры. Они пытались сообразить, сколько им нужно денег на билеты, я посчитала и подсказала им, и они все разом выдохнули и пересмотрели свои планы. Бурно благодарили. Учитель всюду видит детей. Представляет, как бы они вели себя на уроке. Особенно те, что только покинули школьную скамью.

В самолете летели самые разные люди.

Непосредственно слева от меня сидел симпатичный испанец, длинноволосый, в шлепанцах, с татуировкой в виде пера на предплечье, спокойный, как буддистский монах, терпеливо пытающийся читать. Справа полноватая женщина средних лет, сильно надушенная, с поднятым воротничком, обращалась через проход к женщине по имени Валери с ледяным взглядом, сравнивала цены на недвижимость на Балеарских островах:

– На Ибице сейчас бешеные цены. Бешеные. Она снова вдруг стала шиком. Престиж и богема! Я бы выбрала какие-то другие острова. Менорку, а не Майорку для инвестиций. Так говорит Хэмиш. Рынок как раз для покупок. Знаю человека, который переоборудовал там усадьбу и учетверил ее стоимость! Учетверил!

Три женщины за тридцать, сидевшие впереди, собирались провести неделю в агроусадьбе на ретрите по йоге, но пытались выкроить время, чтобы посетить рынок хиппи и увидеть закат на пляже, чье название я забыла, едва услышав. Одна сказала, что намерена не писать посты в «Инстаграм»^[12] и не заглядывать в «ТикТок» всю неделю.

Мальчик-подросток очень ласково объяснял маме про тиктокеров, ютуберов, рэпера по имени «Твенти Ван Севедж» и прочие символы нового мира, которые я на тот момент даже не надеялась понять. У него были такие теплые отношения с мамой. Я пыталась не думать о Дэниеле и просто радоваться за них. Мать была очень молода. Они сидели через проход от меня, и я видела их отчетливо. У матери были коротко стриженные черные волосы и футболка с надписью «Тейлор Свифт: Тур эпохи». Слово «эпоха» проникло в мой разум и отказывалось покидать его. Я думала о том, как войти в новую эпоху. Не просто перешагнув ряды надгробий на кладбище, но при жизни. Нужно подвести черту под тем, что ты делал до этого. В геологии это часто происходит после вымирания, верно же? Мезозойская эра закончилась массовым вымиранием динозавров из-за метеорита. Я гадала, начала ли я новую эпоху или же взяла с собой слишком многое. Это ведь и есть жизненное испытание? Двигаться вперед, не отрицая пройденное. Знать, за что стоит держаться, а что – отпустить, не разрушая себя. Стараться не быть метеоритом и динозавром одновременно.