Дорогой батько, вернулся на «родное пепелище». Начал заниматься, занятия в университете до сих пор слабо налажены, лаборатории работают, а лекции и семинарии начнутся по-настоящему с 1 февраля. Думаю к 1 мая освободиться от последней лаборатории, тогда буду себя чувствовать не связанным с университетом «территориально». Из литературных подработков тоже кое-что предвидится – подрядился написать для «Огонька» очерк о Бердичеве^[81]. Это, так сказать, внешняя сторона жизни, а что сказать о нутре? Как-то меня отпуск выбил из колеи. Чувствую себя очень одиноко, как говорит Есенин, «я один у окошка, ни гостя, ни друга не жду»^[82]. Ты знаешь, дорогой мой, я гляжу на себя и думаю: «Господи, до чего тяжело быть одиноким в 23 года, каково же чувство одиночества на старости?»

Прочел я на днях (вернее, перечел) «Смерть Ивана Ильича». До чего жуткая, страшная книга. Как странно – все страшные писания Эдгара По кажутся безвредными и ничуть не страшными по сравнению с этой такой простой и обыденной историей – жил Иван Ильич и помер. Весь ужас надвигающейся и неизбежной смерти, весь трагизм человеческого одиночества кажутся особенно страшными именно потому, что они так обыденны; кругом люди вполне равнодушные, заняты самыми простыми вещами – развешивают гардины, ходят в театр, а Иван Ильич умирает, умирает мучительно, ужасно, и ничто не содрогается, не кричит, не воет от страха – это в порядке вещей, каждый так должен умереть. И вот особенный ужас: что каждого это ждет. Толстой и особенно подчеркивает «самая обыкновенная история, умер Иван Ильич»^[83]. Меня эта книга очень поразила, и я теперь все время думаю об этом.

Ты не смейся надо мной, ведь, в конце концов, вопрос жизни и смерти – самый главный вопрос. Ну ладно, Бог с ним. Этими мыслями все ж таки не следует очень заниматься.

Был я на днях у Доминики, ее не застал, а с Лёлькой просидел 3 часа. Она уже совсем взрослая девица, выдержала экзамен в университет, но принята не была из-за отсутствия мест.

Очень интересуется тобой – говорит, что из всех, кого она знает, ты ей больше всего нравишься. Видишь, батько, ты пользуешься успехом у столь молодых девиц. Мне даже завидно. Что еще? Знаешь, в моей жизни большая перемена – та, что я совершенно разошелся с товарищами^[84]. Еще в прошлом году товарищи занимали большое место в моей жизни – теперь же почти что чужие люди – ни дружбы, ни откровенности, ни общих интересов. Вероятно, в этом виновата отчасти моя женитьба, а может быть, просто пришло время стать друг другу чужими. Но жены со мной нет, и я «как голый пень среди долин»^[85]. Это чувство одиночества меня очень допекает, нехорошо жить, не имея близких людей. Ты не собираешься в Москву на время? Вот было б хорошо.

Пиши мне, батько, письма тоже могут поддерживать живую связь между людьми. Ладно? Так ты пиши, не задерживайся долго. Будь здоров.

Целую крепко, Вася.

33

30 января 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил сегодня от мамы письмо. Она получила твое письмо, «полное негодования», ее письмо тоже полно огорчения и негодования. Батько, я не помню точно, что именно писал тебе в том письме, но ты меня, очевидно, превратно понял. Я совершенно не намерен бросать занятий, наоборот, я сделаю все возможное, чтобы закончить их в минимальный срок (очевидно, к сентябрю). Думаю, что со всем багажом я развяжусь к весне, а на осень оставлю один зачет. Занимаюсь я теперь по 10 ч. в день, и мне было странно получить мамино письмо, в данное время оно пришлось не по адресу. Что касается того, что занятия мне «осточертели», а увлекает меня некий литературный план, то по этому поводу ничего не могу сказать – именно так обстоит дело; меня это ничуть не огорчает, наоборот, радует, но это мне не мешает сознавать, что университет я кончу, и не только кончу вообще, а в минимальный возможный срок сделаю все для этого. Меня очень огорчает, что ты так воспринял то мое письмо. Жду твоего письма. Целую, Вася.

30 января 1929 г.

34

12 февраля [1929, Покровское-Глебово]

12 февраля

Дорогой батько, получил твое письмо. Ты в конце пишешь: «Прости, пишу резко». Прощать, по существу, нечего, ибо все, что ты пишешь, верно. Верно, и поэтому-то особенно неприятно (вернее, тяжело) было читать мне твое письмо. Я мог бы кончить университет в прошлом году, но запустил свои дела и начал по-настоящему заниматься лишь теперь. Отчего я это сделал? (Запустил.) Были тут разные причины, но, в общем, основная – халатность и расхлябанность. Что говорить, порядочное свинство. Как обстоят мои дела теперь? Мне осталось доработать лабораторию физ〈ической〉 химии (делаю последнюю задачу), зачеты – 1) физическая химия, 2) техническая, 3) коллоидная – и мелочь: 1) военное дело, 2) кристаллография, 3) философия естествознания. Кроме того, я хочу отработать практику термохимии, микроанализ и закончить начатый в прошлом году технич〈еский〉 анализ. Со всем этим багажом (тебе не нравится это выражение) я смогу развязаться к лету, если буду энергично работать. Возможно, что в случае какой-нибудь заминки (отъезд преподавателя весной или еще чего-нибудь) останется на осень зачет. Мой план работы таков: февраль – я заканчиваю практикум по физич〈еской〉 химии (последняя задача очень каверзная, и ее приходится работать не меньше 2 недель) и сдаю зачет по технич〈еской〉 химии (это крупный зачет – хим〈ическая〉 технология, 500 с лишним страниц); март – сдаю коллоидную химию, работаю термохимию и, если успею, сдам что-нибудь из мелочи; апрель – делаю микроанализ, дорабатываю технический анализ и начинаю параллельно готовить физическую химию, которую и сдам в июне. Летом я возьму практику в Москве, и если паче чаяния останется какой-нибудь захудалый зачет, сдам его сразу к началу занятий. Таким образом, если проработаю энергично 4–5 месяцев, университет я закончу. А работать энергично я буду, так же как и работаю в настоящее время. Теперь относительно дипломной работы и стажа. Дипломная работа мне не обязательна, так как я кончаю по старым учебным планам, стаж с нынешнего года отменен. Следовательно, сдав последний зачет, я тем самым и заканчиваю университет. Возможно, что, поступив на работу, я возьму у профессора тему, но это, так сказать, моя воля. Так обстоят мои учебные дела, я их запустил, но выправлю.

Теперь о литературе – батько, ты совершенно прав, и я абсолютно с тобой согласен, что нет литературы вне жизни. Я пошлялся по издательствам теперь и убедился, что пишущая братия самая нехорошая разновидность человечества – жалкие, пустые люди, мыльные пузыри. Я иначе не мыслю себе дальнейшей жизни своей, как совмещения работы в производстве с «вечерними литератур〈ными〉 занятиями». Теперь вот о чем – я всегда чувствовал, что жить на твои средства свинство; это тяжело для тебя и нехорошо и для меня, – может быть, развращает меня это незнание забот о куске хлеба. Я всегда хотел (ох, это «хотел») зарабатывать, но все мои попытки срывались. Сейчас я мог бы броситься энергично искать работу, заняться литературной халтурой (она мне дала ведь пару сот рублей) и пр. Но скажу тебе откровенно – теперь мне этого не хочется делать. Нет смысла. Если я теперь возьму работу, то оттяну свое окончание еще на несколько месяцев вглубь будущего учебного года. Что я этим докажу – что 7 лет я квасился в университете, а к концу покажу свою самостоятельность. «Ты похож на ту гетеру, что на склоне грешных дней горько плачет о потере добродетели своей»^[86]. Конечно, батько, и мне кажется это настолько ясно, что и писать об этом не стоит: если ты хочешь уйти с работы или по какой другой причине тебе теперь это было б тяжело, то, конечно, мои «вышеизложенные» соображения отпадают. Но если этого нет, то мне кажется резонным, чтобы ты мне помог эти несколько месяцев. Ну вот. Напиши мне, пожалуйста, откровенно, что ты думаешь по этому поводу. Может быть, ты считаешь, что я свинья?

Как я живу теперь – занимаюсь – днем в лаборатории, вечерами и ночами занимаюсь, готовлюсь к зачету по технич〈еской〉 химии; в промежутках между занятиями да и во время их скучаю по Гале. Ужасно глупо и тяжело это – влюбился по-настоящему на склоне лет наконец, женился, и неделю-две поживем вместе, а потом длиннейшие месяцы разлуки. Вот и вся моя жизнь. Да, в трамвае еще (слава богу, едет он 30 минут – времени хватает) философствую «про жизнь и про всё». Иду в воскресенье в театр художественный [на] «На дне»^[87]. Ну ладно. Целую тебя, Ва.

Был у Штрума и взял у него деньги, ибо сидел уже несколько дней на пище святого угодника^[88]. Батько, ты мне напиши поскорей, буду ждать твои письма с нетерпеньем. Так как ты теряешь мой адрес, то на случай: Москва 57, Покровско[е]-Глебово № 52. Г〈раждан〉ке Мазо, В. С. Гросм〈ану〉.

35

27 февраля [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил твое письмо. Планы, действительно, существуют для того, чтобы эффектно разрушаться, но я надеюсь, что мой план будет исключением. Сейчас закончил подготовку зачета по технической химии, думаю послезавтра сдавать его, беда с ним – материалу так много, что, когда кончаешь книгу, забываешь начало, начинаешь – ускользает из памяти конец. Ты спрашиваешь – почему аналитик? Аналитик (назыв〈ается〉 специальность технической химии) как раз ближе всего к производству, он – химик на производстве. Остальные циклы более теоретические, связаны с работой в больших лабораториях центра – неорган〈ическая〉 химия, органическая химия, физич〈еская〉 химия и пр. Но вообще говоря, выбор специальности мало к чему обязывает: в дальнейшем органик работает не по краскам, а таки куда попадет. Новостей у меня никаких нет, целые дни занимаюсь, никого не вижу. Между прочим, ты пишешь, что Косолапов соберется ко мне зайти, когда будет в Москве. Это совершенно безнадежное предприятие, т. к. я дома бываю не раньше 10–11 часов, и найти мою обитель вечером новому человеку невозможно. Ты знаешь, если я закончу занятия свои к сентябрю месяцу, то, ввиду того что дипломной работы я делать не буду и стаж отменен, передо мной тотчас же встанет перспектива пойти служить в армию. Служба в армии год, служить я буду, вероятно, в какой-нибудь химической части, мой «военный профессор» говорит, что служба эта будет заключаться в том, что три месяца пробуду в строю, а затем буду привлечен к работе в лаборатории. Против этого я, конечно, ничего не имею, наоборот, с удовольствием пойду, как щедриновский губернатор говорил: «что ж, я послужить готов»^[89]. Но есть «но» – моя «семейная жизнь». Ты пишешь – почему это житье врозь меня так расстраивает? Это очень понятно: эти беспрестанные разлуки на месяцы после свиданий на несколько дней – чертовски тяжелая штука. Ужасно одиноко, и эта всегдашняя тоска и счет дней до свиданья действуют как хорошая зубная боль. Вот и теперь Галя приедет числа 15–20 апреля, на недели две, и опять уедет, а там год службы. Убей меня гром, в жизни бывают вещи похуже, я это прекрасно знаю, но уверяю тебя, мне от этого не легче. Однако ничего не попишешь. Знаешь, дорогой мой, окончить вуз для меня сделалось какой-то навязчивой идеей, я теперь только об этом и думаю. (Ты, вероятно, улыбнулся, прочтя эту фразу, не совсем добродушной улыбкой.) Я мечтаю: вот кончу, выйду в жизнь, на широкую дорогу, работа, новые люди, новые места, литература. Дай вам бог, молодой человек, удачи.

Батько, дорогой мой, напиши мне, пожалуйста, о себе, что думаешь делать, когда уйдешь из института, почему уходишь, как твоя работа, что слышно у Ольги Семеновны.

Только, ей-же-ей, не пиши ответа через три недели, а то я беспокоюсь каждый раз, не случилось ли с тобой чего, и не ссылайся на то, что занят. Брехня. Ведь всегда можно найти минут 30–40, чтоб написать. Ладно, так напиши о себе, а то мы всё переписываемся исключительно о моей драгоценной персоне. Теперь насчет денег, как говорил покойный кучер Петр. Можно их послать просто – «Гл. почтамт до востребования И. С. Гросману» (но не забудь об этом упомянуть в письме). Ну, будь здоров. Крепко тебя целую,

Вася. 27 февраля

У нас все время собачий мороз, отморозил я себе ухо; до того надоела зима, что смерть прямо.

36

14 марта 1929, [Покровское-Глебово]