Дорогой батько, получил твое письмо наконец-то. Ей-богу, это свинство. Мама написала, что ты ей давно не пишешь, и я на мои письма получал в ответ упорное молчанье – решал, что с тобой бог весть что случилось, хотел телеграфировать, ехать в Сталин. Последние дни совсем укрепился в мысли, что ты в лучшем случае болен, и думал об этом все время с утра до вечера. Наконец получил твое письмо, оказывается, их Величество не могло собраться написать; ну ей-богу же, это свинство. Ладно, пущай так, абы ты был здоров. Все ж таки очень прошу, напиши мне в Москву поскорей и не «задерживайся» опять на два месяца. Я выеду в Москву, вероятно, через 2 дня – почему ты удивляешься, что так скоро? 2 мая выехал из Москвы, 28 июня вернусь – 2 месяца без четырех дней, это не так мало. Подводя итоги, остаюсь очень доволен: во-первых, практически поработал, получил целый ряд навыков, сведений и т. д. Во-вторых, имел возможность своими глазами увидеть целый ряд интереснейших явлений нового строительства в Узбекистане. Ты чего-нибудь знаешь о земельно-водной реформе в Средней Азии в 1925 г.?^[47] Собственно, с этой реформы и ожил весь Средний Восток. У баев была отобрана вода и земля (несколько сот тысяч десятин), и все извечные батраки, рабочие, издольщики – чайрикёры, были наделены землей, инвентарем, водой, скотом. Но отобранной земли не хватило, чтобы наделить всех безземельных, и было приступлено к орошению, «обарычиванию» степи. В 10 верстах от Кауфманской находится как раз кишлак Ислахат (по-русски «Реформа»), до 1925 г. на этом месте была голая степь, которая летом выгорала совершенно, теперь там 492 хозяйства, 2000 десятин засеяны хлопком, есть 3 школы, радио, красная чайхана. Этот Ислахат населен дехканами, которые сплошь до 1925 года либо батрачили у баев, либо работали рабочими по прорытию арыков. Весной у них работало 26 тракторов, почти вся запашка была общественной, создано 11 колхозов. В общем, здорово^[48]. Ну да ладно, увидимся летом, обо всём потолкуем, а то я начну писать целый реферат, и будет скучно. Ты спрашиваешь относительно лета? Что ж, батько, я всячески хочу поехать в Криницу, больше того, я уже почему-то считал это дело решенным и написал Гале, чтобы она взяла себе льготный проезд до Новороссийска^[49]. В университете лекции кончились 1 мая, а практические занятия – 15 июня, так что к моему приезду все будет давно закончено. Сидеть мне в Москве нечего, и я хотя бы на второй день могу выехать в Новороссийск. В Сталино мне заехать будет неудобно, мне кажется. Ты мне напиши, можно ли туда, в Криницу, сразу поехать, может, Харины сдали комнаты? Вообще, так сказать, конкретно. Насчет денег я с собой ничего не привезу – тут такая собачья дороговизна, вдвое дороже, чем в Москве. Ну да ладно, как-нибудь.

Батько, дорогой мой, езжай в Криницу и Ольгу Семеновну убеди, ей-богу, на Волге в 100 раз хуже, а тебе тем более надо хорошо отдохнуть. Ей-же-ей, лучшего места нет – обязательно приезжай, чуешь, батько? С какого месяца ты берешь отпуск?

Ну-с, что рассказать о себе – чувствую я себя хорошо, только похудел малость, от жары, вероятно, да москиты безбожно покусали. Тут удивительно однообразный стол – плов и шашлык, шашлык и плов, хучь плачь^[50]. Что касается здешней жары, я ее переношу очень свободно, да и жара-то настоящая начнется в середине июля, а теперь, как говорят местные жители, «тепло» – градусов 40–45. Между прочим, интересно, как человек ко всему привыкает – в первые дни я разиня рот глядел на верблюжьи караваны, узбеков в чалмах и халатах и всякую восточную штуку, а теперь привык – идет верблюд или живописнейшая группа восточных людей сидит в чайхане, а я хоть бы что, никакого вниманья, как будто в Бердичеве по Белопольской улице^[51] хожу, это немного обидно, что острота новизны так быстро притупляется; самая приятная штука – новизна-то эта. Тут у меня еще одно несчастье – это путешественный зуд. Ведь отсюда очень близко во всякие замечательные места – 2 дня до Китая, 2 дня до Памира, 2 дня до Индии, Персии, Афганистана, – лежишь ночью, глядишь вверх, и такая охота попереть во все эти страны, что вспоминаю твою детскую надпись на карте: «Эх, если б мне крылья».

Ну ладно, пока всего хорошего, целую тебя крепко, Вася. Привет Ольге Семеновне.

P. S. Батько, так ты мне отвечай немедленно в Москву, ведь если такой переписки ты не ведешь, то отвечайте, сударь, на «деловые» письма.

22 июня.

18

3 июля 1928, [Москва]

Дорогой батько, приехал в Москву. По дороге чуть не сдох от собачьей жары. Никого и ничего не застал – всё и вся закрыто и уехало. Думаю посидеть здесь дня 3–4 и поехать в Киев. Из Киева тотчас же на Криницу. Получил вчера твое письмо на Кларин адрес; ты насчет Криницы ничего определенного не пишешь, но я думаю, что комнату можно будет найти; хорошо, если свободны харинские комнаты; ну да ладно, увидим на месте. Ты пишешь, что с 1 августа идешь в отпуск – обязательно и всенепременно ты приезжай в Криницу, ей-богу, лучшего места не найти, да и проживем вместе, наговоримся о всякой всячине, я уж соскучился по тебе, очень хочется с тобой увидеться. Насчет поехать сейчас в Сталино, по-моему, будет очень неудобно в смысле «транспорта». Лучше уж давай увидимся сразу в Кринице, ведь немного осталось – недели три. Я думаю взять билет, льготный, Москва – Новороссийск через Киев; если дадут, то этот крюк обойдется всего в пару рублей. Ну-с, значит, решено (когда?), что ты всенепременно прямо из Сталина прикатишь в Криницу. А как Ольга Семеновна, все еще хочет по Волге? Ей-богу, не стоит, отсоветуй ей. Деньги – 50 р. у Клары я получил, да и у тети Лизы есть еще 40 р. моих; с этой монетой можно будет добраться до места и на первое время хватит. Ты уж мне сюда не пиши, очевидно, письмо не застанет, но вот ежели напишешь «Геленджик до востребования И. С. Гросману», то письмо твое меня как раз поймает. Я тебя очень прошу, так и сделай, по пути в Криницу я в Геленджике заполучу твое письмо, может быть, ты узнаешь чего-нибудь насчет комнаты, и я буду знать, куда сразу заехать. Так ты уж нарушь свой обычай, напиши, непременно.

Пока всего хорошего, до скорого свиданья, крепко целую тебя, Вася.

Передай мой среднеазиатский привет Ольге Семеновне.

Ольга Семеновна, чего Вам на Волгу ездить?

Ну, Волга,

ну, пароход,

чтоб я так жил, ничего интересного.

Нет ничего лучше, чем «морэ».

3. VII.28

19

18 июля [1928, Криница]

Дорогой мой, пришел почтальон и сейчас уходит; пишу пару слов, больше не успею. Остановился(ись) у Наталии Григорьевны в комнате б〈ывшей〉 Ольги Семеновны, через три дня освободится вторая комната, условился с Нат〈алией〉 Григорьевной оставить ее для тебя. Здесь чудесно, обязательно приезжай тотчас, после сможешь поехать по Волге, а то не застанешь нас – я думаю числа 15–20 августа уехать. Так что обязательно приезжай сейчас. Убеди и Ольгу Семеновну, пущай едет. Здесь чудесно хорошо.

Обязательно напиши мне сейчас же, что думаешь делать; через пару дней напишу подробней.

Целую,

Вася.

Адрес, надеюсь, ты не забыл.

P. S. В Геленджике получил письмо и деньги.

18 июля.

20

21 июля [1928, Криница]

Дорогой батько, пишу подробней об криничанских делах. Поселились в той комнате, в которой жила Ольга Семеновна. Завтра освобождается вторая комната – Наталья Григорьевна ее оставляет свободной для тебя (ведь к 1 августа ты приедешь?). Плата 20 р. в месяц. Со столом хуже. Кормить нас Наталья Гр〈игорьевна〉 отказалась – нет лошади возить воду. Столуемся у ее дочери – это неудобно довольно – бегать четыре раза в день, да и народу там много, 20 человек, весьма противная публика, дамы весом от шести пудов и выше, и за столом тошнотные разговоры. Кормят хорошо. Берут 60 р. в месяц с души. Может быть, когда ты приедешь, то найдешь ход к сердцу Натальи Гр〈игорьевны〉 и убедишь ее столовать нас дома. С хлебом здесь не благополучно^[52], но, в общем, ничего страшного, фатает. В смысле красот природы все по-прежнему великолепно. Море тихое-тихое эти дни. Ну ладно. Батько, я по тебе очень соскучился, приезжай обязательно, потолкуем о всяких всячинах.

Наблюдаю себя в положении женатого человека – очень занятно, хотя без привычки неловко немного. Крепко целую тебя, Вася.

21 июля.

Думаю, что вместо ответа на это письмо ты приедешь сам. Привет Ольге Семеновне.

21

[20–21 августа 1928, Ростов]

Дорогой батько, приехали в Геленджик как раз в тот момент, когда отходил автобус, пришлось поехать катером, сильно качало. Людмила и Галя по дороге несколько раз заезжали в Ригу^[53], почти всех укачало, только я и капитан чувствовали себя прекрасно. На вокзал приехали за 20 м. до отхода поезда, но успели взять билеты (3 р. носильщику). Из Новороссийска поезда отходят в 5 и 6 ч. 10 м. вечера. Не езди с Колей, лучше вызови извозчика из Геленджика, укачает на подводе смертельно. Пишу тебе в Ростове на вокзале за тем самым столом, у которого мы ждали поезда с тобой. Немного грустно. После дорожной пыли, шума, гвалта Криница представляется как страна обетованная, рай на земле. Сиди здесь до последней возможности, купайся осторожно, гуляй побольше и не скучай. Крепко тебя целую, Вася.

22

21 августа [1928, Ростов]

Дорогой батько, [нрзб.] Теперь сидим в Ростове. Пока путешествие шло блестяще. Густав нас привез в 3 часа так, что мы едва успели скакнуть на катер, а затем с той же стремительностью на поезд (скорый). Посадка была легкая, вагоны полупустые. Кстати, к твоему сведенью – есть 2 поезда, один поезд в 7 ч. 25 м., другой в 9. В Ростове сидеть целый день – поезд на Екатеринослав (через Ясиноватую) в половине восьмого^[54]. Купил кучу газет и журналов, бандеролей здесь в продаже нет, кое-как обклею, не знаю, дойдет ли^[55]. На всякий случай сообщаю «последнюю информацию» по всему земному шару: ничего особенного, все продолжается по-прежнему, войн и революций нет^[56].

Как-то ты, батько, живешь в Кринице, очень ли было коломытно первое время? Скучаешь ли сейчас, как устроился с едой – все эти вопросы меня весьма интересуют. Я себе так живо представляю, как ты пьешь чай на веранде – полстакана настоя, полстакана молока; а вокруг сидят практиканты: лицемерный Норд-Ост, лукавый серый кот, черный кот, меланхоличный и равнодушный, как Печорин, лицо твое вдруг приняло хищное выражение, блеснул нож и легкомысленная оса, рассеченная ножом, упала в тарелку с налистниками; а вот ты сидишь на площадке и глядишь на море, такой же меланхоличный и грустный, как хромой черный кот. Батько, ей-богу, плюнь на все и береги свое здоровье. В это наше свиданье мы с тобой по душам не говорили, может быть, я ошибаюсь, но у меня создалось впечатленье, что у тебя какие-то неприятности, о которых ты мне не хотел сказать. Так ли это?

Ей-богу, мне так было тяжело глядеть на тебя последние дни – чувствовалось, что есть какой-то червячок. Батько, дорогой мой, я тебя очень люблю, не чуди, пожалуйста.

Интересно, что мы объясняемся по большей части в письменной форме. Вот до чего дошел бюрократизм, проник и в отношенья отца с сыном.

Ну ладно, будь здоров, не грусти, поправляйся.

Целую тебя крепко, Вася.

Кланяется тебе Галя.

21. VIII

23

26 августа 1928, [Одесса]

Дорогой батько, после долгих странствий и мытарств прибыл в Одессу. Погода здесь великолепна, купаюсь в том же море, что и ты, и вместе смотрим на одни и те же горизонты. Мама чувствует себя хорошо – ничего не болит, поправилась, продолжает лечиться в городе^[57]. Я ее убеждаю остаться возможно поздней – числа до 10–15-го, деньги у нее есть (прислали из Аргентины)^[58]. Я думаю ехать отсюда числа 31-го и в Киеве посидеть дня 3. Как-то ты живешь теперь, очень ли скучаешь, как сердце?

Не знаю, получу ли от тебя письмо в Одессу, если нет, то очень жаль – не буду знать, когда ты уезжаешь: 1-го или 13-го. Получил ли ты газеты и журналы – я послал из Ростова и Екатеринослава? Сегодня пошлю еще пачку. Вообще сообщаю последние новости: Ланцуцкий был выпущен из тюрьмы, через 4 дня снова арестован и после массовых протестов выпущен опять^[59]. Сегодня подписывают пакт Келлога^[60], Венизелос будет президентом Греции^[61]. Остальные новости не дюже важные. Ну ладно, иду на почту, не скучай, дорогой мой батько, поправляйся и пиши мне в Москву. Крепко тебя целую, Вася.

26 августа 1928 г.

24

13 сентября [1928, Москва]