Труманелл придерживает мне дверь, и я будто слышу, как в голове у нее тикает: «Откуда она? Почему не вызвал копов?» От беспокойства нежно-бархатистое лицо Труманелл идет мелкими морщинками точно так же, как когда она смотрела на меня сквозь прутья кроватки, которую смастерил папаша. Это было за четыре дня до ее пятилетия, значит мне только-только исполнилось два и мы оба были совсем крохами.

Труманелл тогда вскарабкалась на кроватку и успела зажать мне уши потными ладошками. Я услышал крик, но приглушенный, будто из плотно закрытого шкафа. По словам Труманелл, в тот день отец убил нашу мать. Ее кремировали без вскрытия. Труманелл всегда старалась отвести от меня беду руками.

Это они, ее руки, подсадили меня на сеновал, так что мои красные кроссовки в последний момент исчезли с последней ступеньки незамеченными. Ее руки чуть не выбили дух из страуса, который забежал с соседней фермы, разорвал нашего щенка и погнался за мной.

Они же пришили к шторам потайные карманы, чтобы хранить все доступное нам оружие.

Столовый нож, пистолет, вязальная спица, баллончик лизола. Я знал: Труманелл не допустит, чтобы мой тайник пустовал. Всякий раз, как я засовывал в него руку, там что-то было. Папаша иногда бил нас. Но чаще издевался морально.

Смекалка служила Труманелл дополнительным орудием. В девяти случаях из десяти ей удавалось перехитрить папашу. Умница моя. Так он называл ее после бутылки виски. Он дал ей имя одновременно и женское, и мужское, чтобы каждый день напоминать, что хотел еще одного сына, продолжателя рода. Я втайне звал ее Тру^[3], потому что такой она и была – настоящей.

Заношу Энджел в комнату, а Труманелл на ходу кладет свою волшебную ладонь ей на лоб. Проверяет, жива ли. Вздох – Энджел или мой – прокатывается по телу. Будто то было прикосновение самой Богоматери, подобное прохладной живительной влаге, врачующее любую боль. И ты покачиваешься на волнах: вода мягко омывает тебя со всех сторон, рыбки щекочут ступни, а солнце ласково греет лицо.

Кладу неподвижную Энджел на диван. Ее глаза по-прежнему закрыты. На обратной стороне левой подушки под ее головой – застарелое пятно крови, из-за которого шесть розовых цветков побурели, будто исключительно для них настала зима. Благодаря Труманелл дом сверкает чистотой, лишь эта подушка лежит на том же месте и не дает забыть о том страшном дне.

– Я называю ее Энджел, – говорю я.

– А вот и зря, – шепчет Труманелл.

Девчонка резко открывает глаза и тут же снова закрывает. Воздух будто наэлектризован ее страхом. Молодец, что не доверяет мне, сыну лжеца, такому же, как папаша, если не хуже.

В волосах застряли комочки земли и пушинки одуванчика. Солнце подсвечивает розовым загнувшуюся прядь. Лиловый лак на ногтях почти облез.

Увидь она Труманелл – сразу бы успокоилась. Меня пусть хоть чертом считает, но Труманелл – хрупкая кареглазая шатенка, писаная красавица, ангел во плоти.

Сестра заправляет прядь волос за ухо. Признак, что она сильно нервничает.

И это я еще не говорил, что Энджел одноглазая, как папаша, не рассказал про круг из одуванчиков, про подсказки руки и непруху, которой девчонка дохнула на меня, как дымом от сигарет.

Лайла с темной челкой, шелковистой, как кукурузные рыльца, и скорбно поджатым ртом глядит на нас с портрета на стене. Папаша твердил нам, что один глаз у Лайлы – всевидящий. Мы видели, как она переводит взгляд. Я и сейчас вижу.

Не важно, что я уже взрослый и понимаю, что Лайла «оживает» благодаря углу зрения и игре света и тени и что папаша тщательно выстраивал обман. По его рассказам, Лайла – наша семнадцатилетняя кузина, которая в самый сочельник повесилась на алой ленте на дереве у старой психбольницы близ Уичито-Фолс^[4].

Каждый год 24 декабря папаша отвозил нас к тому дереву. Причем Труманелл непременно должна была повязать волосы алой лентой от свертка, который папаша клал на ее место за кухонным столом. Внутри всегда оказывалось что-нибудь ценное. Розовый кашемировый свитер, большой флакончик духов «Гуччи-Гилти»^[5], сотовый телефон.

Труманелл смотрела снизу, а мне папаша приказывал залезть на дерево и завязать ленту петлей на самой высокой ветке. «Ваша жизнь – тонкая ленточка, которую я запросто оборву», – говорил он при этом.

Труманелл сидит на полу, по-детски скрестив ноги, и скручивает пальцем невидимый локон в плотный жгут. Папаша заставлял Труманелл собирать волосы в зализанный пучок. Однажды в четвертом классе он залепил ей выбившуюся прядь ошметком арахисового масла и велел так идти в школу.

Нелли – с маслом бутерброд нам варенья не дает и поэтому умрет. Так дразнили ее мальчишки на спортплощадке, а в средних классах школы продолжали всячески дразнить за округлости, которые она не разрешала лапать.

В итоге Труманелл только выиграла. Парням она нравилась.

Эта прическа ей очень шла. Труманелл украшала пучок цветами и стразами, которые достались ей от бабули Пэт. Все девочки в школе начали собирать волосы в пучок, хотя никто из телезвезд такую прическу не носил. Вот как сильно все хотели походить на Тру, вот какой популярной она была.

Труманелл сейчас настоящая красавица: склонилась заботливо над Энджел, а волосы свободно спадают на лицо и плечи. Вот бы ей во всем такую же свободу. Не приходилось бы пересказывать, что происходит снаружи. Было бы так здорово ездить вместе на грузовике. Уж она бы не позволила мне подбирать то, что не следует. Но нет, старшая сестренка говорит, что будет ждать меня дома. Мы оба знаем, что на самом деле она ждет папашу. Десять лет, как все пошло наперекосяк. Значит, сейчас ей двадцать девять. А выглядит по-прежнему на девятнадцать.

На ногах с шести утра до восьми вечера – в таком ритме она сейчас живет. Встает с рассветом, убирается там, где и так чисто, бродит по саду, собирает персики, напевает то Пэтси Клайн^[6], то Бейонсе^[7] и говорит, что все равно все будет хорошо.

Только Труманелл считает, что мою душу еще можно спасти. А я больше чем уверен, что нет. У нас с Господом Богом уговор. Наши беседы и испытания, которые Он мне посылает, – лишь способ скоротать время. Этот большой белый дом – мое чистилище.

Иногда я шутя спрашиваю Труманелл, мол, может, не ходить больше в рейсы, а устроить в доме музей? Она бы сидела на крылечке и продавала сладкий чай со льдом и бабулиным сахарно-коричным печеньем в пищевой пленке.

Можно брать входную плату, как на чертовом ранчо Линдона Б. Джонсона^[8]: кирпичном доме посреди прерий, куда тридцать шестой президент приглашал гостей, будто в какой-нибудь Тадж-Махал.

Я бы брызнул чуть-чуть кроваво-алой краски на безжалостно белые стены, потому что недосказанность всегда действует сильнее.

Пусть работает разум, а не зрение. Так учил папаша. Я бы снова засадил поле пшеницей и рассказывал правду про Нелли – с маслом бутерброд соседским юнцам, которые выдумывают про нас всякие небылицы. Прихлебывают пиво на своих автомобильных сходках, орут на луну и пугают сами себя до усрачки, а потом подъезжают к воротам на пастбище и газуют со всей дури. Каждый год седьмого июня я затаиваюсь в доме и слушаю, как они скандируют:

Что в большом грузовике? Псих без винтиков в башке!

«Кружева шантилью», рожу покажи свою.

Десять лет прошло, а никто в городе до конца не представляет, что случилось в этом доме. Только и могут, что расшатывать ворота, исходить злобой и строить догадки.

Энджел на диване снова прикидывается мертвой. Труманелл так и сидит на полу и, позевывая, говорит, что готова идти на боковую, хотя день еще в разгаре.

Стук в дверь резко возвращает Энджел к жизни.

И тут она впервые видит мой пистолет.

Часть вторая
Одетта

Если уж что-то должно случиться, тебе остается только надеяться, что этого не произойдет.

Любимая цитата Одетты Такер из «Хладнокровного убийства»^[9]

4

Издалека дом Брэнсона похож на Моби Дика, который всплывает из моря, – гигантский белый кашалот, распугавший всех в округе. Вообще-то, почти так и есть.

Предчувствие нехорошее. Оно и не бывает другим, когда я сюда приезжаю. Раз дом – кит-убийца, то прошлое – его акула-спутница, которая поджидает меня.

Десять лет назад здесь оглушительно гремело людское негодование. Машины, ружья и железо против камня, стекла и глины. Двести с лишним человек, которых никто не звал, перелезли через ворота и ворвались на ферму. Деды, отцы, братья, дяди, врачи, юристы, фермеры, учителя, сантехники.

Они искали тело девятнадцатилетней Труманелл с лопатами, кирками и металлодетекторами. Выбили окна прикладами, порвали оградительную ленту, изрубили пшеницу и раскопали землю так, что крысы и мыши, лишенные укрытий, не знали, куда деться на поле, напоминавшем постапокалиптический лунный пейзаж, изрытый кратерами.

В то время отец Труманелл, Фрэнк Брэнсон, также пропавший, значился первым в списке подозреваемых. Его сын Уайатт – вторым. Прошло двадцать дней с тех пор, как исчезла Труманелл. Местные копы, сильно уступавшие по численности разъяренным горожанам, встали перед выбором: открыть огонь по тем, с кем сидишь рядом в церкви, или отойти в сторону и смотреть, как уничтожается место преступления.

Руководил ими мой отец. По его приказу полиция отступила и позволила толпе вершить самосуд. После того как мародеры угомонились, ночью налетела сильнейшая гроза. Ямы превратились в грязевые пруды. Обрывки оградительной ленты разлетелись на много миль, застряли в верхушках деревьев, словно хаотично разбросанные желтые флажки, указывающие Труманелл, любимице города, путь домой.

До сих пор каждую весну я замечаю клочки желтого полиэтилена в гнездах птиц и камышах и думаю, не лента ли это из дома Брэнсонов. Может, это личное послание мне от Труманелл, а не просто пустая пачка из-под драже «Эм-энд-эмс», как в тот раз, когда я залезла на старый дуб проверить?

Вдавливаю педаль в пол, поднимая за собой облако красной пыли. По рации будто выступает комик, работающий в жанре черного юмора: «Белка не пускает женщину в дом. Мужчина по адресу: Хэлсолл, 3262, заявляет, что жена наносит ему побои его любимой бейсбольной битой».

Никто не спрашивает, почему я одна в страхе мчусь по бескрайней прерии, где редкие деревья похожи на мачты одиноких парусников, думая о том, что папа – легендарный шеф здешней полиции – велел мне не возвращаться в эту техасскую дыру, кроме как для того, чтобы развеять его прах. Не пытайся узнать правду о Труманелл. Время ответов на некоторые вопросы еще не пришло…

И все же я вернулась. Пять лет назад захоронила его прах рядом с мамой на кладбище Святой Троицы, что на окраине города, и вступила в ряды местной полиции вслед за отцом и дедом. Перевезла сюда своего новоиспеченного мужа, чикагского адвоката по имени Финн (в честь Гекльберри Финна), который согласился пять лет пожить в моем родном городе. Он знал, как мучает меня все, что связано с седьмым июня 2005 года – черным днем в моем календаре. И понимал, что ночь исчезновения Труманелл неразрывно связана с моей жизнью.

Соседи не удивились, когда к дому подъехали грузчики и, вместо того чтобы забрать вещи отца, принялись выгружать мои. Местные часто возвращались, особенно те, кто клялся, что нипочем не вернется. Техас – сладкий яд, впитанный с молоком матери: чем старше становишься и чем дальше убегаешь, тем больше его концентрация в крови.

К тому же у меня есть и собственная история в этом городе. Мне говорили, что я особенная, храбрая девочка, с тех самых пор, как я в три года забралась на стремянку и поймала в пластмассовую миску бешеную летучую мышь, которая намеревалась покусать мою одиннадцатимесячную двоюродную сестру Мэгги. Никогда не забуду, как она с хохотом показывала пальчиком на смерть, кружащую вокруг ее головы.

На самом деле я не храбрая. И к геройству не особо склонна. Просто одно пугает меня сильнее, чем другое.