– Так, детский сад, закончили прения, – я устало потёрла переносицу. – Лиза, твою гениальную теорию про коллективное бессознательное мы рассмотрим сразу после версии про инопланетное вторжение и заговор масонов. Коля, копай. Ищи всё, что выглядит подозрительно: еда, лекарства, визиты странных личностей с банджо. Мне нужна зацепка, которую можно пощупать и подшить в дело, а не вот это вот всё.

Я махнула рукой в сторону двери, за которой очередной пациент пытался объяснить медсестре симптомы своей болезни, жестикулируя руками.

– А мы пока наведаемся к главврачу. Нужно опросить «нулевого пациента», если он, конечно, существует и не вещает прозу Гомера в оригинале. Петров, Баширов, вы на стрёме. Если кто-то из этих… поэтов, попытается прорвать оцепление, действуйте по обстановке. Но умоляю, без стрельбы. Нам ещё трупы в рифму описывать не хватало.

– Есть, товарищ майор! – снова гаркнул Петров, выпятив грудь.

Баширов лишь молча кивнул, с опаской поглядывая на дверь, будто оттуда в любой момент мог выскочить лично Пушкин и заставить его сдавать экзамен по «Евгению Онегину».

– Пошли, – бросила я стажёрам, направляясь по коридору. – Найдём главного сумасшедшего в этом дурдоме. И я сейчас не про пациентов.

Глава 2. Гнев Сидорчука, или рифма к слову «премия»

Кабинет главврача Ивана Семёновича напоминал склеп, в котором похоронили чьи-то надежды на светлое будущее советской медицины. Тяжёлый, как надгробная плита, дубовый стол мог устоять после прямого попадания метеорита и «праведного» гнева самого полковника Сидорчука. На стенах, вперемешку с пожелтевшими грамотами «За вклад в развитие чего-то там», сурово взирали друг на друга Дзержинский и Семашко. Железный Феликс, казалось, безмолвно спрашивал у наркома здравоохранения: «Расстрелять или лечить?». В углу, роняя на затёртый паркет сухие, скорбные листья, медленно совершал самоубийство казённый фикус.

Сам Иван Семёныч, грузный мужчина с лицом, достигшим оттенка «предсмертный баклажан», метался по этому мавзолею, как тигр в клетке. Его дорогой галстук съехал набок, на высоком лбу блестела испарина, а левый глаз дёргался в собственном, не поддающемся контролю ритме.

– Этот случай – просто мрак, попадёт нам всем впросак! – выпалил он, едва мы переступили порог, и тут же осёкся, испуганно глядя на нас. – Вот, опять! Оно само! Я не контролирую! Светлана Игоревна, голубушка, спасайте! Меня же в это самое отделение и упекут, к моим же рифмоплётам!

– Успокойтесь, Иван Семёныч, – я устало опустилась на стул для посетителей, который издал такой страдальческий скрип, что я невольно ему посочувствовала. – Дышите глубже. И желательно молча. Давайте по порядку. Когда начался этот ваш поэтический утренник?

Коля не спрашивая разрешения, беззастенчиво развалился в массивном кожаном кресле у окна, которое, видимо, предназначалось для особо важных гостей. Он тут же водрузил на колени свой навороченный ноутбук и натянул капюшон почти на самые глаза, всем своим видом показывая, что окружающая реальность его интересует меньше, чем курс биткоина. Лиза, наоборот, присела на самый краешек стула рядом со мной. Её пухлый блокнот уже был раскрыт, а ручка занесена над листом. Совещание в дурдоме. С одной стороны – сеанс спиритизма от Лизы, с другой – хакерская атака от Коли. А посредине я, с единственным приземлённым желанием – выпить хоть чего-нибудь, что по вкусу не напоминает разбавленный аспирин.

Главврач, уловив мой взгляд, протянул мне дрожащей рукой бумажный стаканчик с коричневой жидкостью. Я сделала глоток. Нефть с привкусом разочарования. Гадость редкостная, но хотя бы горячая.

– Всё началось сегодня утром, – затараторил Иван Семёныч, понизив голос до трагического шёпота. – В семь утра обход, и все как один… Сначала бабка из третьей палаты, божий одуванчик, пожаловалась на запор в виде элегии на три страницы. Потом дед из пятой, ветеран-авганец, потребовал судно в форме сонета, угрожая персоналу ямбом. А к восьми уже всё отделение… щебетало. И медсёстры тоже! Наша старшая, Зинаида Павловна, женщина-скала, весьма поэтично отчитала санитарку за пыль на подоконнике, не скупясь на выражения! Я их запер, оцепил и вызвал вас. Что мне делать?

В этот момент Лиза, которая до этого сидела с горящими от энтузиазма глазами и впитывала каждое слово, не выдержала.

– Это же очевидно! – она вскочила, взмахнув блокнотом, как революционер знаменем. – Это спонтанное проявление коллективного бессознательного! Я читала монографию профессора Циммермана! Скорее всего, вчера была мощная геомагнитная буря, которая совпала с пиком солнечной активности. Это открыло портал, или, вернее, канал, по которому в ноосферу нашего города прорвался архетип поэта-пророка! Люди стали ретрансляторами высших вибраций!

Иван Семёныч посмотрел на неё с таким откровенным ужасом, будто она только что предложила лечить перелом клизмой. Я сделала ещё один глоток омерзительного кофе, чувствуя, как мой мозг начинает сворачиваться в трубочку.

– Лиза, сядь. И закрой портал, дует.

– Ага, – раздался ленивый голос Коли от окна. Он даже не оторвался от экрана, по которому с головокружительной скоростью бежали зелёные строчки кода. – А гусь Геннадий был агентом Моссада. Я прогнал по базам все поставки еды и медикаментов в больницу за последние сутки. Никаких аномалий. Всё штатно, скучно и произведено в Мытищах. Проверил больничный вай-фай, просканировал эфир на наличие посторонних сигналов, инфразвука и прочей эзотерики – чисто. Если это и вирус, то он не цифровой.

Он на секунду поднял на нас глаза. В них плескалась вселенская скука.

– Хотя, есть одна теория. Вентиляция. Судя по схемам, она тут со времён царя Гороха, общая на всё крыло. Если кто-то что-то распылил у заборника… Но что? Веселящий газ? Споры грибов, вызывающие тягу к прекрасному? Звучит как бред сивой кобылы, но это единственный физический путь распространения.

– Спасибо, Коля, хоть одна здравая мысль за утро, – я поставила пустой стаканчик на стол. – Так, детский сад, слушай мою команду. Закрыли тему с астралом, ноосферой и прочими нематериальными активами. Мне в рапорте Сидорчуку нужна фактура. Что-то, что можно пощупать, освидетельствовать и приложить к «делу». Поэтому ищем что-то реальное. Отравление, неизвестный наркотик, деятельность религиозной секты «Свидетели Пушкина» или «Адепты Серебряного века», неудачный корпоратив в морге – мне всё равно. Главное, чтобы у этого была причина и, желательно, виновник.

Я повернулась к главврачу, который уже почти успокоился и теперь просто тихонько покачивался, глядя в одну точку, словно китайский болванчик.

– Иван Семёныч, мне нужен полный список всех, кто находится в отделении. Пациенты, врачи, медсёстры, санитарки. И список всех, кто входил и выходил оттуда за последние двадцать четыре часа. Посетители, курьеры, сантехник дядя Вася, который приходил чинить унитаз. Все до единого.

– Я… я сейчас всё принесу… – пробормотал он, с опаской подбирая рифму. – Лишь бы не было эксцесса… в этом всём процессе…

Он снова схватился за голову и пулей вылетел из кабинета.

Я тяжело вздохнула и посмотрела на своих стажёров. Один копается в цифровых кишках больницы, другая пытается вызвать дух Бродского. А внизу, в оцепленном отделении, десятки людей страдают поэтическим несварением. И что-то мне подсказывало, что разгадка этого ребуса будет такой же абсурдной, как и его начало. Главное, чтобы она вообще была. Иначе мне придётся писать объяснительную полковнику Сидорчуку. А подобрать цензурную рифму к его фамилии было задачей посложнее, чем найти источник этой заразы.

* * *

Не успел главврач испариться из кабинета, оставив после себя лишь лёгкое облачко валерьянки и тяжёлое ощущение вселенской паники, как хрупкое подобие тишины было разорвано в клочья. Сначала раздался грохот, будто кто-то уронил шкаф в коридоре, а следом дверь, выдерживавшая десятилетия больничной тоски, распахнулась с такой силой, словно её вынесли тараном. Она с жалобным треском ударилась о стену, заставив портрет Дзержинского содрогнуться и, кажется, неодобрительно прищуриться.

На пороге, заполняя собой весь проём, стоял он. Полковник Сидорчук. Живое воплощение апокалипсиса в отдельно взятом кабинете.

Он был не просто зол. Он был произведением искусства. Его массивное тело, обычно напоминающее самовар, который слишком долго кипятили, сегодня достигло стадии расплавления. Лицо, пройдя все оттенки от спелого помидора до пугающе-фиолетового, сейчас приобрело цвет грозовой тучи перед концом света.

– ИСТОМИНА!

Его рёв заставил зазвенеть стаканы в шкафу и пройтись по кабинету ударной волной. Цветок в углу окончательно поник духом и демонстративно уронил на пол сразу три листа, решив, что с него хватит. Я даже не дёрнулась. Двадцать лет службы в МВД вырабатывают определённый иммунитет к крику начальства. Ты просто воспринимаешь его как фоновый шум, вроде воя сирены или карканья ворон. Я медленно подняла на него глаза, мысленно делая ставки, хватит его удар или он просто ограничится инсультом.

Лиза рядом со мной съёжилась и вжалась в стул так, что, казалось, хотела слиться с его обивкой. Её энтузиазм испарился, уступив место первобытному страху. Даже Коля на секунду замер, и бегущие по экрану его ноутбука зелёные строчки остановились. Он медленно, очень медленно снял ноги с подоконника, словно признавая, что в пищевой цепочке нашего отдела появился хищник покрупнее.

– Мне только что звонил заместитель мэра! – продолжал громыхать Сидорчук, делая шаг в кабинет. Паркет под его ногами жалобно скрипнул, умоляя о пощаде. – Его тёща, будь она неладна, лежит в этом вашем… кружке «Юный поэт»! И она уже надиктовала ему по телефону поэму о пользе клизмы! В трёх частях! С прологом и эпилогом!

Я с трудом подавила усмешку. Поэма о пользе клизмы. В этом было что-то величественное, почти гомеровское. Чёрный юмор ситуации был настолько хорош, что я почти простила Сидорчуку его вторжение.

Полковник тем временем дошёл до стола главврача и обрушил на него свой мясистый кулак, похожий на замороженный свиной окорок. Стол, помнивший, наверное, ещё Хрущёва, крякнул, но выстоял.

– Ты понимаешь, Истомина, чем это пахнет?! – он навис надо мной, и я почувствовала удушающий запах его одеколона и гнева. – Это подрыв авторитета власти! Это дискредитация органов! Завтра эта его тёща напишет сатиру на городскую администрацию, а послезавтра они все хором начнут скандировать антиправительственные частушки!

– Сомневаюсь, товарищ полковник, – спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Судя по симптомам, у них нарушена связь с реальностью, а не с правящей партией. Это медицинский случай, а не политический. «Висяк» для нас, но не статья за экстремизм.

– Мне плевать, какой это случай! – взревел он, снова ударив по столу. – Если через сутки этот ваш Шекспир в больничных тапках не прекратится, я тебе, Истомина, такую рифму к слову «премия» подберу, не обрадуешься! Например, Колыма! Чтобы к вечеру у меня на столе лежал рапорт и фамилия виновного! Мне нужен козёл отпущения! Найди мне его! Отравитель, сектант, иностранный шпион – мне плевать! Главное, чтобы я мог доложить наверх, что виновный найден и понесёт суровое наказание! Всё поняла?!

Он выпрямился, тяжело дыша, и смерил нас всех испепеляющим взглядом. Его глаза остановились на Коле, который уже снова погрузился в свой ноутбук.

– А этот чего тут делает? Опять в свои игрушки играет? Чтобы работал у меня! Чтобы землю носом рыл! Всех на уши поставить!

Не дожидаясь ответа, он развернулся так резко, что полы его кителя взметнулись, как крылья у птеродактиля, и прогромыхал к выходу. Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что с фикуса осыпались последние листья.

В кабинете повисла оглушительная тишина. Было слышно, как где-то в коридоре капает вода и как у Лизы стучат зубы.

Я медленно откинулась на спинку стула, который снова издал свой страдальческий стон.