– Так она о нем. Притом в совершенно вульгарном и непривычном для нас обычае, имеющем хождение только в бывших английских колониях за океаном. Называется интервью^[7]. Это словно бы беседа Герцена с Толстым, записанная на бумаге в форме, близкой к пьесе…

Император взглянул на толстенный том журнала. Прямо-таки «кирпич», притом мелким шрифтом. Тяжело вздохнул и толкнул его в сторону Дубельта, дескать, так и быть – читай.

Второе приглашение управляющему Третьим отделением не потребовалось.

Он взял его.

Открыл на закладке и начал с выражением декламировать, стараясь обыграть отличия в голосах и манере речи…

– Лев Николаевич, что для вас быть дворянином?

– В далеком XV веке Иоанн Васильевич^[8] начал плодить и множить дворянство как служилую корпорацию. Тех, на кого он всегда мог бы положиться в любых делах. С тех пор много воды утекло. Но главное, на мой взгляд, осталось неизменным. Дворянин рожден для службы.

– А о службе кому именно вы говорите?

– Разумеется, о службе державе, то есть монарху, который является ее персональным, личным воплощением. Я рожден для службы царской, я люблю кровавый бой – именно в таком горниле и было выковано дворянство. И я не считаю разумным макать этот клинок в выгребную яму праздности.

– Но ведь Государь не всегда нуждается в службе всех своих дворян.

– Ничего страшного в этом нет. Есть такое понятие – солдат империи. На нем, как на становом хребте, держится Британская империя. Это подход, при котором ты в строю всегда и всюду. Призвал тебя император или ты коротаешь свои дни в поместье – разницы никакой. Главное, не сидеть без дела и в трудах своих всегда помнить об интересах державы, ну или как минимум ей не вредить. Не состоишь на службе государя? Укрепляй сельское хозяйство. Строй дороги, фабрики и пароходы. Изучай что-нибудь, открывая новые горизонты в науке. Преподавай. Лови разбойников и предателей. Пиши стихи и романы. Исследую Россию и мир. Неси интересы державы на острие своего клинка, пера и ума. Куда бы ты ни пошел, где бы ты ни оказался – ты часть империи, ты представляешь ее интересы, ты ее авангард.

– А ежели дворянин не желает жить такой жизнью? Такое же встречается сплошь и рядом.

– Ну какой же он после этого дворянин? Так – бледная тень отца Гамлета, которая славна лишь стараниями пращуров. Он сам-то чего стоит, дворянин такой? В чем его дворянство заключается? В иллюзорной чести, которая зачастую едва ли отличима от дурного кривляния? В спускании трудов праотеческих за карточным столом? В пьянстве и наркомании? В беспорядочных половых связях и разорении имений на потеху актрисок? Чем он лучше быдла? В чем его соль державная? У Симеона Полоцкого была выведена прекрасная формула для таких бездельников: «Родителей на сына честь не прехождает, аще добродетелей их не подражает. Лучше честь собою комуждо стяжати, нежели предков си честию сияти».

– Как интересно! Вы увлекаетесь древней поэзией?

– Не такая уж она и древняя. Двух веков не минуло. Но нет, меня скорее интересуют времена, когда наша страна смогла из «северного индийского княжества» превратиться в Великую державу. И сия формула очень ярко отражает суть происходивших тогда процессов. Конечно, дураков хватало. Их всегда у нас в избытке. Хоть на экспорт поставляй. Злые языки говорят, будто бы они суть нашего национального достояния и основной прибавочный продукт. Врут, конечно. Иначе бы мы не выковали державу от Тихого океана до Балтики и Черного моря. Но мы отвлеклись. Дело первыми Романовыми было проделано превеликое. К моменту, когда Михаил Федорович взошел на трон, Россия не распадалась по швам только лишь потому, что ее мухи крепко загадили. На чем и держались. К завершению правления Петра Алексеевича мы уже занимали если не третье, то четвертое место среди самых могущественных держав всего земного шара. Это невероятно! Это волшебно! И это вдохновляет меня.

– Значит, вы, как и Петр Алексеевич, ищете для России будущего на Западе?

– А он его там не искал.

– Но как же? Окно в Европу же прорубал!

– Окно в Европу, а не дверь! Он предлагал у Европы учиться, но выбирать лишь полезное для нас, а не слепо подражать им, бездумно копируя все подряд. Учиться, учиться и еще раз учиться! У всех, кто смог достигнуть успеха. У кого-то что-то получается лучше всех? Отлично! Поглядим, как он это делает, и применим у себя, ежели сие полезно. В этом своем подходе Петр Великий находился в полной синергии с Фридрихом Великим и Екатериной Великой – самыми выдающимися правителями минувшего века. И все вместе они вполне укладывались в философию Вольтера, выраженную в формуле: «Возделывай свой сад…»

– Вольтера?! – вскинулся Николай Павлович.

– Лев Николаевич достаточно образован и способен широко цитировать разных мыслителей. Вольтера он здесь приводит для того, чтобы молодежь не отворачивалась от его слов. Специально для того, чтобы идеи служения у этих балбесов не вызывали такого отторжения. Он ведь очень осторожно выбирает цитаты. Видите: «Возделывай свой сад», то есть занимайся делом, порученным тебе.

– Ясно, – чуть помедлив, кивнул император.

Такое пояснение его вполне удовлетворило. И Дубельт продолжил чтение. Впрочем, до конца интервью оставалось не так уж и далеко.

– Николай Павлович, вы не находите, что это очень занятно?

Император молча кивнул.

Текст интервью оказался для него сложноват, из-за чего он не вполне сумел его охватить и осознать целиком, отреагировав только на слова-маркеры. Из всего интервью у него в голове осталось лишь то, что молодой граф нахваливал его предков и зачем-то вспомнил увлечение бабки Вольтером.

В остальном же звенящая пустота.

Дубельт уже давно с ним работал и прекрасно понимал, как император воспринимает информацию, поэтому сразу начал давать развернутые и простые пояснения. Выворачивая все так, будто бы Лев в красивый фантик для молодежи решил поместить идеи верности долгу и служению императору.

Николаю Павловичу это зашло.

С трудом, но и возразить было сложно. Хотелось. Очень хотелось. Так как форма подачи вызывала в нем отторжение…

– Таким образом, получается, что это интервью – настоящий манифест.

– Манифест чему?

– Службе вам, Николай Павлович. А также тому, что каждый дворянин, даже не состоящий на действительной службе, должен прикладывать все усилия, дабы укреплять вверенную вам небесами державу.

– Хорошо, – с некоторой заминкой произнес император, который уже потерял нить. – Он честный человек, если так думает.

– И смелый, так как высказал публично непопулярное мнение. Почти что наверняка теперь на него пойдет шквал критики и всяких обвинений.

– Лев Николаевич знал, на что шел?

– Абсолютно. Во всяком случае, в сопроводительном письме он сам об этом пишет.

– И что вы хотите от меня?

– Ваше Императорское величество. Пока скандал с дуэлью на канделябрах не утих, нужно успеть воспользоваться общественным интересом и издать манифест.

– Какой еще манифест?!

– Вот этот, – произнес Дубельт, доставая из папочки всего один лист, да и тот с небольшим количеством текста.

– Они мне этого не простят, – потряс бумажкой Николай Павлович.

– Этот манифест суть послабление. Ведь на текущий момент всякие дуэли запрещены вовсе. А тут – можно, но соблюдая определенные условия. Я проконсультировался со Священным синодом и с нашими законниками, а также кое с кем из уважаемых людей. Вот их заключения.

Император взял эти бумаги и принялся внимательно вчитываться.

Самостоятельно такое решение ему принимать ой как не хотелось, вот он и желал хотя бы заочно проконсультироваться. Но какой-то яркой и решительной позиции в бумагах не находил. Все обтекаемо-одобрительно. Хотя даже граф Орлов и князь Чернышев, которые прямо сейчас хворали, изволили дать письменное согласие.

Император закончил чтение и покосился на наследника, который сидел у окна и внимательно их слушал. Николай Павлович обычно обращался за советом в таких делах к своему ближайшему окружению. Но так сложилось, что кто-то болел, кто-то был в отъезде, бумагам же он как-то не сильно доверял. Вряд ли Леонтий Васильевич стал бы их подделывать, но уж больно обтекаемые формулировки. Так-то, положа руку на сердце, и сыну он не особо доверял. Знал – тот живет иным, либерал-с. Однако обратиться за советом в моменте ему было просто не к кому. Тянуть же с принятием решения не хотелось. Леонтий Васильевич прав – слишком уж подходящий момент…

Александр Николаевич почувствовал взгляд отца и, повернувшись к нему, пожал плечами:

– Я не знаю, что и сказать. Дуэли – зло. Но легализовать их в форме мордобоя – чересчур, как мне кажется. Впрочем, я не против. Если это позволит сохранить жизни дельных офицеров да чиновников, то пускай кулаками машут. Быть может, удастся в будущем защитить новых Пушкиных и Лермонтовых от глупой смерти.

– Они сами виноваты, – с нажимом произнес император.

– Заложники чести, – развел руками цесаревич.

– Хорошо, – кивнул Николай Павлович и, взяв перо, подписал этот манифест, а потом уточнил, протягивая его Дубельту: – Что-то еще?

– Прошу дозволения перепечатать интервью Толстого Герцену во всех крупных изданиях наших, чтобы распространить его среди как можно большего количества дворян.

– Дозволяю, – ответил император и с некоторым раздражением подписал протянутый ему листок. Леонтий Васильевич перестраховывался. Ничего лично ему не грозило, но он не любил попусту рисковать в таких делах.

– И Льва Николаевича бы надо как-то поощрить. Он не ждет ничего и действует бескорыстно. Но он старается.

– Орден ему дать? Но за что? За эту драку и статейку?

– Орден – чрезмерно. Что-нибудь кабинетное. Самоцветов каких к перстню, запонки или часы с вензелем. Трость, быть может.

– А вы сами бы что посоветовали?

– Трость хорошую. Можно с серебряным набалдашником позолоченным. А то он ходит вооруженным до зубов, даже трость – и та с клинком да упрочненными ножнами, чтобы как дубинкой пользоваться. Сами понимаете, в приличное место с такой не зайти.

– Хорошо, тогда так и поступим, – ответил Николай Павлович и подписал третий листок.

Прием на этом завершился.

Дубельт вышел и на некоторое время застрял в приемной, укладывая бумаги.

– Леонтий Васильевич, можно вас на пару слов? – произнес цесаревич негромко.

– Да-да, конечно, – вполне доброжелательно произнес управляющий Третьим отделением.

Он собрал свои бумаги в папку, и они немного прогулялись по Зимнему дворцу, пока не нашли тихое местечко.

– Леонтий Васильевич, вы ведь явно продвигаете этого юношу. Зачем?

– Александр Николаевич, разве я хоть в чем-то погрешил против истины или здравого смысла касательно Льва Николаевича?

– Мы с вами оба понимаем, как тяжело папе порой донести даже простые вещи. А вы стараетесь. В чем ваш интерес? Скажите начистоту. Обещаю – наш разговор останется нашей тайной. Меня тревожит этот юноша. Ходят слухи, что он колдун.

– Полноте вам, Александр Николаевич, – улыбнулся Дубельт. – Скажете тоже, колдун. Всем известно, что ни один колдун не в состоянии зайти в храм и сохранять спокойствие. Молодой Толстой же не только каждое воскресенье службу посещает, но и время от времени помогает алтарником на службе.

– Хорошо. Пусть так. Но что движет вами?

Леонтий Васильевич осторожно огляделся.

– Скажите, прошу! – прошептал цесаревич.

– Это очень удобный юноша для того, чтобы ему, – кивнул Дубельт в сторону кабинета императора, – осторожно подводить мысли о реформах. Сами понимаете, насколько это сложно.

– Так он простая пустышка?