Я сказала Джоанне, что Элизабет, Рон и Ибрагим очень за нее порадуются и поймут, что раз свадьба скромная, то их приглашать не станут, но Джоанна ответила, что, конечно же, она их пригласит, и я возразила: «Нет, это слишком, раз скромная свадьба – значит, скромная, есть гости поважнее». Тогда Джоанна спросила: «Мам, когда ты говоришь, что хочешь „пышную свадьбу“, ты сколько человек имеешь в виду?» И я ответила: «Ну двести, наверное, я так себе это представляла». Джоанна рассмеялась и сказала, что у ее подруги Джессики (или Джасинты? а может, Джемаймы?) на свадьбе было восемьсот человек и все они приехали в Марокко.

Тогда я спросила, сколько человек, по ее мнению, должно быть на «скромной свадьбе», и она ответила: «Ну двести, наверное, мам».

На том и сошлись. У Джоанны будет скромная свадьба, как она всегда хотела, а у меня – пышная, как всегда хотела я. Даже хорошо, что у детей и родителей обо всем разное мнение.

Потом я спросила, можно ли позвать Богдана и Донну, а может, даже Криса и Патрис. Джоанна велела не наглеть, но разрешила им прийти на вечерний прием, где будет около четырехсот человек. «Ничего себе „скромная“ свадебка», – подумала я.

Мой свадебный наряд отглажен и разложен на кровати в комнате для гостей. Я то и дело захожу в комнату и смотрю на него. Новая шляпка еще в коробке. Марк из такси-службы Робертсбриджа раздобыл микроавтобус и завтра повезет нас к месту торжества. Это не церковь, как я мечтала, а прелестный загородный дом в Сассексе. На самом деле он даже красивее церкви, и, увидев его, я поняла, что мечты порой могут нас обманывать. А еще у других людей могут быть свои мечты, и это нормально.

Так что, когда мы свидимся в следующий раз, я стану тещей. Отец Пола, Арчи, – вдовец чуть за восемьдесят, у него усы, и он похож на человека, которому нужна забота. Я видела план рассадки: нас посадили рядом за главным столом.

Я сказала, что мы давненько не впутывались в неприятности, но и на любовном фронте давно все глухо.

Поэтому я жду завтрашнего дня и вероятных подвижек на любовном фронте, но только, пожалуйста, никаких неприятностей.

Четверг

2

У Элизабет возникает предчувствие. Она не может понять, в чем дело. Но что-то явно не так, и проблема не в бренди. Ее что-то настораживает, но что именно, она пока не знает.

Рон, сидящий слева, поднимает кружку пенного за сассекский закат.

– Я побывал на многих свадьбах, главным образом на собственных, но лучше этой не припомню. За Джоанну.

– За Джоанну, – вторит Ибрагим и поднимает бокал с виски. На церемонии он плакал больше Джойс.

– И за Пола, – произносит Джойс. – Про Пола не забываем.

– Шафер отличился, – замечает Рон.

Шафер. Точно. Вот кто насторожил Элизабет.

– Он нервничал, – говорит Джойс.

– Нервы нервами, а блевать-то зачем. Не он же женится, – замечает Рон.

– Он перетянул на себя внимание, – соглашается Ибрагим.

На самом деле шафер показался Элизабет подозрительным еще до того, как его стошнило. Не этим ли объясняется ее предчувствие? Она готова была поклясться, что он на нее таращился. Не мельком глянул, а именно что таращился в упор.

– А что ты обо всем этом думаешь, Элизабет? – спрашивает Ибрагим.

Поразмыслив, Элизабет робко улыбается. Она улыбается искренне и знает, что со дня на день ее улыбка станет смелее.

– Замечательная церемония. Жених и невеста, кажется, очень счастливы. И Джойс выглядит счастливой.

– Еще бы, она уговорила полбутылки шампанского, – замечает Рон.

Джойс тихонько икает. Четверо друзей молча любуются закатом. На каменной террасе величавого особняка больше никого нет. Изнутри доносятся музыка и смех.

Элизабет смотрит на друзей и думает о Стивене. Джойс это замечает – она все замечает – и касается руки Элизабет.

– Спасибо, что приехала, Элизабет, – говорит она. – Я знаю, тебе еще тяжело.

– Ерунда, – отвечает Элизабет и готовится прочесть лекцию о том, что нужно полагаться только на себя. Однако Джойс права: ей все еще тяжело. Почти невыносимо. Она делает глоточек бренди и опускает взгляд. – Ерунда.

Джоанна распахивает двери и выходит на террасу. Элизабет оборачивается.

– А я-то думала, куда вы делись! Чем заняты? Догоняетесь?

Рон встает и обнимает ее.

– Пытаемся урвать пять минут в тишине. Как шафер?

– Ник? Пошел попить водички.

Точно, Ник. Вот как его зовут. Ник Сильвер.

– А скатерть? – спрашивает Ибрагим.

– Испорчена, – отвечает Джоанна. – Вычтут из депозита. Кто хочет потанцевать? Мам? Все хотят потанцевать с тобой. Ты их очаровала.

– Потому что я очаровательна. – Джойс икает. – Думаешь, в кого ты такая?

Рон помогает Джойс встать:

– Отец Пола не хочет потанцевать, Джойс?

– Мне это неинтересно, – отвечает Джойс.

– А мне показалось, что твоя рука весь ужин пролежала на его колене, – замечает Ибрагим.

– Я приветствовала его в семье, – говорит Джойс.

– Теперь это так называется? – Рон допивает пиво.

– Ибрагим, вы не хотите со мной потанцевать? – спрашивает Джоанна.

– С большим удовольствием, – соглашается Ибрагим и встает. – Что за танец? Фокстрот? Квикстеп?

– Что угодно под Мадонну, – отвечает Джоанна.

Ибрагим кивает:

– Будем импровизировать.

Все встают и направляются к дверям, кроме Элизабет. Джойс кладет руку на плечо подруги:

– Идешь?

– Дай мне десять минут, – отвечает Элизабет. – Идите развлекайтесь.

Джойс сжимает ее плечо. Как ласкова с ней Джойс с тех пор, как умер Стивен! Ни лекций, ни проповедей, ни бессмысленных фраз. Она просто рядом, когда чувствует, что нужна, и не мешает, когда чувствует, что Элизабет стоит побыть в одиночестве. Рон всегда готов обнять; великий психиатр Ибрагим пытается намеками подтолкнуть ее в нужном направлении, думая, что она не замечает. Но Джойс… Элизабет всегда знала, что Джойс обладает эмоциональным интеллектом, которого ей самой не хватает, но лишь в последний год смогла в полной мере оценить доброту и деликатность подруги. Компания друзей уходит, и Элизабет снова остается одна.

Снова? Теперь Элизабет всегда одна. Всегда и никогда: скорбь – она такая.

Солнце скрывается за возвышенностью Саут-Даунс. Всегда одна и никогда: у Элизабет снова возникает предчувствие. Но что оно значит?

Слева от террасы в аллее среди деревьев слышится шум. Из-за высокого дуба выходит человек и идет ей навстречу.

Так вот в чем дело: кто-то стоял там в полумраке. Вот причина ее настороженности. Человек поднимается по каменным ступеням террасы, и Элизабет узнаёт в нем шафера, Ника Сильвера.

Ник кивает на свободный стул возле нее:

– Разрешите?

– Конечно, – отвечает Элизабет.

Из дома доносятся торжествующие крики. Должно быть, Ибрагим пустился в пляс. Ник присаживается на стул.

– Вы – Элизабет, – произносит Ник. – Впрочем, зачем я это говорю. Вы и так знаете.

– Действительно, – отвечает Элизабет и с облегчением замечает, что Ник переоделся в чистую рубашку. – Вы что-то хотели сказать, мистер Сильвер?

Ник кивает, смотрит на небо и поворачивается к Элизабет:

– Понимаете, в чем дело: сегодня утром меня пытались убить.

– Так-так, – отвечает Элизабет, и ее сердце вздрагивает и ускоряется. Весь последний год оно билось как автомат, механический насос, поддерживающий в ней жизнь вопреки ее желанию. Но сейчас будто снова стало человеческим сердцем из плоти и крови. – Вы уверены?

– Абсолютно, – отвечает Ник. – С этим сложно ошибиться.

– И у вас есть доказательства? – спрашивает Элизабет. – А то ваше поколение, знаете ли, склонно драматизировать.

Ник показывает ей телефон:

– Вот доказательство.

В груди Элизабет вспыхивает знакомый огонек. Может, повернуть назад, пока не поздно?

– А у кого-то есть причина вас убивать? – интересуется она. Естественно, она не станет поворачивать назад. Нет никакого «назад». Позади одни руины.

Ник кивает:

– Да. Причина есть, и очень веская. Буду с вами честен.

Элизабет видит перед собой тропинку – старую тропинку, поросшую сорняками, но путь определенно вырисовывается.

– И вы знаете, кто это может быть?

– Это же останется между нами? – уточняет Ник. – Вам можно доверять?

– Это вы сами должны решить, мистер Сильвер, – отвечает Элизабет. – Вопрос к вам, не ко мне.

Она замечает, что Ник дрожит, хотя вечер теплый.

– Я могу назвать пару имен.

– Хотите сказать, что вас хотят убить несколько человек? – Элизабет вскидывает брови. – Но вы кажетесь таким безобидным.

– Спасибо, – отвечает Ник.

– Но почему вы обратились ко мне, – спрашивает Элизабет, – а не к нашим друзьям из полицейского управления?

– Дело в том, что я… – Ник запинается. – Есть причины, почему я не хочу обращаться в полицию. А про вас мне Пол рассказал. О вашей репутации… ходят слухи.

– Уверена, они преувеличены, – отвечает Элизабет. Она и забыла, что у нее есть «репутация».

– В общем, я подумал… – Ник смотрит на нее с испугом. За годы она не раз видела этот взгляд – взгляд человека, одной ногой зависшего над пропастью. – Если я все вам расскажу – вы знаете кого-нибудь, кто сможет мне помочь?

У Элизабет не было желания идти на свадьбу. Она хотела остаться дома и почитать. Смотреть на пустое кресло Стивена, наказывать себя. Однако потом все же решила согласиться. Что-то подсказывало, что пора начинать снова жить. Она надеялась, что ее вдохновит любовь новобрачных, а вышло намного лучше. Что может быть интереснее шафера, которого хотят убить?

Неприятности чем-то похожи на любовь: в нужный момент они сами тебя находят. Таким моментом оказалась свадьба Джоанны.

Знает ли она кого-нибудь, кто может помочь Нику? Элизабет смотрит на него, кивает и берет его за руку.

– Да, мистер Сильвер, знаю.

3

– А если там будут охранники? – спрашивает Конни Джонсон и откусывает булку с шоколадом.

– Тогда мы их убьем, – отвечает Тия.

Конни задумчиво кивает. Логично. Она, конечно, никого убивать не станет, но надо отдать Тие должное – та все продумала. Пытается произвести впечатление.

– Еще можно взять в заложники их семьи, – добавляет Тия, надеясь, что угадала с ответом.

Вообще-то, идея принадлежала Ибрагиму. Конечно, он имел в виду совсем другое, но какой смысл обвинять в этом Конни сейчас?

Пока она сидела в Дарвелле, еще до судебного разбирательства, после которого она, «к сожалению», вышла на свободу (к сожалению для некоторых, но не для нее), Ибрагим кое-что предложил. «Ты должна отдать долг обществу, Конни», – сказал он. Они поспорили, а Ибрагим уточнил, что отдавать долг надо не деньгами и прочим имуществом, накопившимся у нее за долгую и плодотворную карьеру. Он имел в виду помощь тем, кому меньше повезло, – «не финансовую помощь, не надо паники» – и объяснил, почему, по его мнению, Конни могла бы стать прекрасным наставником для молодых заключенных, отбывающих срок в Дарвелле. «Поделишься опытом, – сказал он. – Уроками жизни». Мол, это пойдет на пользу ей самой.

Конни познакомилась с Тией Мэлоун на уроках рисования в тюрьме: девчонка воровала клей. Однажды в обед Конни к ней подошла, и они разговорились. Ибрагим обрадовался такому развитию событий и предположил, что эта дружба положительно повлияет на Конни.

– Тебе пятьдесят штук, – говорит Тия, – и столько же мне.

Конни прихлебывает флэт-уайт. После злополучного происшествия на пирсе в Файрхэвене с дурью и мертвяками, чьих имен она уже не помнила, ей пришлось оттрубить в Дарвелле в общей сложности семь месяцев. На самом деле в тюрьме оказалось не так уж плохо. У Конни имелись связи, и благодаря им у нее одной на весь Дарвелл был тренажер для пилатеса и подписка на «Нетфликс».

– Мне достаточно один раз позвонить – и будет у меня пятьдесят штук, – замечает Конни. – Зачем мне в это ввязываться?

– Ну пожалуйста, – умоляет Тия, – будет весело, обещаю. Ты же сама говорила: «Следуй за мечтой!»