– Понял. Выезжаю на место убийства.

– Только с головой в омут не бросайся. Угрозыск не подменяй – это их работа. Но в суть вникни – есть ли там следы наших классовых и зарубежных недругов.

Я повесил трубку. И поймал на себе тяжелый взгляд Заботкина.

– Что смотришь, как солдат на вошь?

– Кого там убили? – глухо спросил психолог, отлично слышавший мой разговор.

– Да какой-то Хазаров. Из Министерства оборонной промышленности. А тебе зачем?

– Антон Альбертович?

– Да.

– Хазаров. – Заботкин в сердцах двинул ладонью по столу, так что рюмка упала, расплескав остатки дорогого коньяка. – Вот же невзгода!

– Знаешь его?

– Это командир моего полка. Встречался с ним и после войны. Золотой человек… Иван, я с тобой!

– С какой сырости?

– Ну так что могу, поясню. Опознаю… Да и вообще… Эх, Антон Альбертович, как же ты не уберегся…

Я задумался лишь на миг. Потом махнул рукой:

– Поехали. Если в машину влезешь.

– Не влезу, так за ней побегу…

А дождь за окном барабанил все сильнее…

Глава 3

Капитан Китаев, он же Дядя Степа, – мой надежный боевой товарищ по многим опасным для жизни расследованиям. Невысокий худощавый балагур, острослов, вечно полный энергии, сегодня он был какой-то смурной. Стоял, подпирая спиной черную «эмку», и ждал меня, выразительно поглядывая на наручные часы. При этом вообще не обращал внимания на хлещущий дождь, стекающий по его водонепроницаемому плащу и фетровой шляпе.

– Чего не весел? – спросил я, протягивая руку.

– Да какое тут к едреной бабушке веселье! – с готовностью взорвался Дядя Степа. – Все будто взбесились. Погода, народ! Жмурик за жмуриком. То поножовщина! То бытовуха! То уголовные толковища! А тут еще этот твой высокопоставленный труп.

– Чего это он мой?

– Где большие начальники – там и контрразведка. Скажи, не так!

– Ладно бурчать. Поехали. – Я кивнул в сторону Заботкина. – Этот товарищ с нами. Он хорошо знал убитого. Заодно и опознает.

Дядя Степа с сомнением посмотрел на психолога. Потом махнул рукой:

– Да давай уж в салон! Тут в водяного с вами превратишься!

Мы втиснулись в узкую в плечах «эмку». Дядя Степа перед тем, как усесться на переднее сиденье рядом с водителем, снял шляпу и стряхнул с нее воду – набралось ее там немало. Еще недавно он таскал исключительно длинную матерчатую куртку и блатную кепку, внешне сливаясь со своим беспокойным уголовным контингентом до полной органичности. И вот теперь плащ с фетровой шляпой. Наверное, в начальники метит.

Машин на улицах в воскресенье почти не было. Грузовики сплошным потоком начнут завтра ранним утром свое неумолимое и рассчитанное, как часы, движение, снабжая гигантский город продовольствием, товарами, сырьем – в общем, всем. Черные лимузины пока еще стоят в гаражах и терпеливо ждут своих хозяев, которых надо будет развозить по конторам и министерствам. Сегодня же выходной. Притом мутный, мокрый, будто вопящий – сидите дома, отдыхайте и не высовывайтесь.

Ехать нам пришлось на окраину Москвы, где наползающий многоэтажный город вступил в обреченную на победу схватку с окрестными деревеньками и частными строениями. Возводились семи-восьмиэтажные жилые дома, из стороны в сторону водили своими длинными клювами гигантские подъемные краны – стройке любое, даже самое мокрое, воскресенье нипочем.

Усатый и хмурый водитель «эмки» пару раз заехал не туда. Выматерился с чувством. Затормозил. Вытащил карту. Сверился, старательно водя по ней пальцем. И снова по газам. Вот мы свернули на прямую улочку, состоящую из деревянных строений, доживающих последние дни, – из большинства уже были выселены жильцы.

Машина застыла у дощатого деревенского домика на три окошка. За ним – небольшой участок с яблонями и сараем. Покосившийся местами штакетник. Все не то чтобы запущено, но сразу было видно – постоянно тут не жили.

– Это родовое гнездо твоего Хазарова, – Дядя Степа настырно продолжал именовать убиенного моим, в глубине души надеясь, что мы все-таки заберем это дело в свое производство. – У него просторная квартира в Москве. И еще этот дом от отца.

Теперь понятно. Никакая это не подмосковная дача ответственного работника, а идущий под снос кусок чьего-то детства, который до последнего поддерживали и сохраняли в относительном порядке, но время его вышло.

– Чего он сюда в такую погоду приехал? – спросил я.

– Да кто его знает. Дом под снос. Может, так прощался с ним. Под шум дождя и в одиночестве.

– Или была назначена какая-то встреча. Тайная, – предположил я.

– Или интимная. Седина в бороду, бес в ребро, – скривился Дядя Степа в злой усмешке.

Заботкин хмуро посмотрел на него, хотел сказать что-то колкое, но сдержался.

Около дома стоял синий автобус с надписью «Милиция», автомашины патрульной службы и скорой помощи. И проходила так хорошо знакомая и будто вытягивающая свет и оптимизм из окружающего пространства процедура – осмотр места убийства. Совсем недавно здесь произошла трагедия, и воздух от этого сгущался и наливался изначальной злобой и тоской несовершенного мира.

Я встряхнул головой. Что-то совсем чувствительный и падкий на лирические переживания стал. Хорош рефлексировать, пора работать.

Осмотр места происшествия близился к концу. Привычная толкотня – следователь, эксперт-криминалист, медик, местный угрозыск. Все достаточно унылые, поскольку тут убийство, совершенное в условиях неочевидности, да еще не какого-то бродяги или алкоголика, а важного ответработника, связанного с оборонной промышленностью. Значит, их будут песочить и не слезут, пока преступники не будут установлены. А раскроется дело или не раскроется – это еще бабушка надвое сказала.

Выйдя из машины, я чуть не утонул в луже, ботинок провалился в грязь. Чертова погода! Чертовы бандиты!

Нас тут не особо ждали и не слишком нам обрадовались. Следователь аж скривился, как от зубной боли, увидев мое удостоверение. Хотя нечто подобное он и ожидал.

Я сказал ему, что привез человека, который может опознать погибшего. И следователь кивнул:

– Пошли.

По уголовно-процессуальному закону для опознания предмет предъявляется в числе еще двух похожих, чтобы обеспечить объективность выборки. Единственное исключение – опознание трупов. Те предъявляются в единственном экземпляре. Иначе процедура выглядела бы совсем кощунственно.

Санитар выдвинул носилки с телом из белого, с красным крестом на боку, массивного «ЗИМа», колеса которого тонули в грязи. Приподнял простыню.

Психолог судорожно вздохнул. Потом кивнул:

– Он!

– Назовите, кого и по каким признакам вы опознали.

– Антон Альбертович Хазаров.

Следователь, задав еще несколько уточняющих вопросов, удовлетворенно кивнул и отправился в автобус – завершать протокол и заносить в него данные Заботкина. А я присмотрелся к убитому.

Ну что, ничего хорошего. Изуродовано лицо – следы порезов и побоев. Видимо, прилично измолотили. Пытали?

– Какие еще телесные повреждения? – спросил Дядя Степа.

– Да вот. – Санитар сдернул простыню.

Труп был без кисти левой руки.

– Вот же… – прохрипел сдавленно, или, скорее, простонал, Дядя Степа. – Ручечник объявился! Снова. Но как, ешкин кот!..

Глава 4

Часом позже мы сидели и пили крепкий чай в кабинете начальника районного угрозыска. Дядя Степа был чернее тучи. И угрюмо излагал диспозицию:

– Ручечник. Серийщик. Первое убийство три года назад – в речной пойме на юге Москвы. Жертвой стал какой-то бродяга. Убит топором или похожим рубящим инструментом. Голову почти что отсекли. И там впервые убийца оставил свой автограф.

– Автограф? – приподнял я бровь.

– Ну да. Напоминание о себе. Знаешь, как пишут на заборе – «здесь был я». Только вместо надписи на заборе – метка. Знак. У Ручечника это отрубленная рука жертвы. Точнее, кисть руки. Обязательно левой.

– Ну да, – закивал согласно начальник местного розыска – полноватый, уже пожилой седой мужчина. – Заявляют так о себе всему миру! Вон он я, мучитель и душитель! Бойтесь меня и тешьте мое тщеславие!

– Примерно так, – кивнул Дядя Степа. – Хотя на самом деле что у них в башке – одному дьяволу известно. Но большинство из них не просто хотят удовлетворить безумные садистские желания. Они хотят славы.

– Какая-то не слишком громкая слава, – возразил я.

– В корень зришь, – похвалил Дядя Степа. – Одна из причин, почему у нас мало таких маньяков, – им просто негде заявить о себе. Нет трибуны. Это на Западе раздувают любое такое убийство как сенсацию, что для маньяка истинное счастье. У нас о таких вещах в курсе лишь немногие – прокурор да следователь. Ни одна газета такого не напишет. Так что серийщики у нас большая редкость. Недаром до сих пор поминают извозчика Комарова, который в двадцатых годах убил тридцать человек. Но во время гигантских кровавых катаклизмов, таких как войны, революции, убийства становятся обыденностью. Кровь течет рекой, пробуждая в душах зверя. Неудивительно, что шлюзы падают. Предохранители слетают. И появляются громкие налетчики с трофейным оружием. И тихие убийцы с топориками.

– И последние совсем неприметны, – поддакнул начальник розыска.

– Именно. Сидит такая сволочь в своем логове. Может быть кем угодно – учителем музыки, передовиком производства, тихим снабженцем. И вечером выходит с топориком на охоту. И вся наша агентура, все наши картотеки, все наши оперативные позиции тут бесполезны. Маньяки могут десятилетиями скрываться и попадаются только случайно – бывало и такое. А мы бессильны.

– Ну ты не наговаривай, Степан Степанович. Все же мы работаем. Угрозыск – это сила, – проворчал укоризненно начальник угрозыска.

– Да ладно, Иван Сергеевич. Ты же знаешь – хреново по этой линии мы работаем.

– Ну, как можем.

– После того бродяги двойное убийство в лесополосе, – продолжил Дядя Степа.

– Помню, какой шум стоял, – поддакнул начальник розыска. – Ориентировка за ориентировкой. Патрули с ног сбились. Личный сыск. И на выходе – ничего.

– Да, как серия пошла – все мы покой и отдых потеряли, – произнес Дядя Степа задумчиво. – И ничего не могли сделать и понять. Жертвами становились мужчины. Ни одной женщины, что исключало сексуальные мотивы. А какие были эти самые мотивы? Мы понять не могли. И тут меня вызывает начальник городского розыска, советует присмотреться к некоей персоне – обычный такой артельщик-снабженец. И якобы он может стать следующей жертвой.

– Значит, мотив все же нащупали? – поинтересовался я.

– Может, и нащупали. Но мне не доложили. Какая-то муть с самого начала творилась вокруг этого дела, будто силы там были непонятные задействованы. Ощущение какой-то игры… В общем, одно условие мне руководство поставило – артельщика того не дергать, не тревожить и вообще никак себя не проявлять.

– Все страннее и страннее, – хмыкнул я.

– Это ты еще не знаешь, что дальше было. Решил я по месту его работы провести рекогносцировку. Может, приставить наблюдение к объекту. Вот и увидел – со стороны складов идет человек. С мешочком. И с пятном крови на пузе. Ну а дальше как обычно: «Стоять!» Он на меня посмотрел, пожал плечами и деру. Но такие соревнования по бегу я обычно выигрываю, потому как легкий и спортивный. Настиг его на берегу Яузы. Тут он из мешка руку отрезанную вытряхнул. Потом выяснилось, что она тому самому артельщику принадлежала. Улыбнулся счастливо. И пропорол себе шею отверткой.

– Чего?! – изумился я.

– Сдох на моих глазах. Как собака. И, подыхая, в Яузу бултыхнулся, так что я весь вымок, его выуживая. Оказался псих закоренелый, фамилия Церковер. Давно уже на учете. Примерили его к другим убийствам – по всему выходило, что он их мог совершить. Дело Ручечника списали за смертью обвиняемого.