Минуту, показавшуюся вечностью, царило молчание. Не дождавшись ответа, я молча опустился на соседнюю койку, скрип пружин прозвучал оглушительно громко. Не глядя на меня, Виктор Викторович начал с невероятным, леденящим душу хладнокровием перевязывать свою рану одной рукой и зубами, пытаясь затянуть конец бинта.

– Помочь? – наконец сорвал я молчание, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно громко.

– Справлюсь, – его ответ был ровным, без интонаций, каким-то глухим. Он закончил завязывать узел и поднял на меня тяжелый взгляд. Горько усмехнулся. – Удивительно, Громов! В своих докладных и рапортах, в своих записях я предполагал, что тебя давно разменяли на каком-нибудь нелегальном переходе, что ты давно пьешь эту, как ее… текилу! Ну, где-нибудь в Техасе или в Париже. Я ведь серьезно полагал, что ты иностранный шпион. Потом только понял, что накрутил себе в голове. Ты странный и очень удачливый боец, и все. Вот уж не думал, что еще когда-нибудь свидимся. А ты здесь. В богом забытом месте. И знаешь что, концепция этого лагеря выстроена по нашим же планам из архивов, которые, не сомневаюсь, ушли на Запад. Ирония судьбы.

– Судьба, майор… паршивая вещь! – хрипло ответил я, ощущая знакомую горечь на языке. – Я одного не пойму… как перспективный офицер Комитета Государственной Безопасности, с твоей-то хваткой бульдога и врождённым чувством подозрительности ко всему живому и похожему на человека, оказался в роли живой мишени для этих уродов? – я кивком указал на дверь. – Как? Почему? Что это вообще за место?

Кикоть на секунду замер, его пальцы сжали край койки, белые от напряжения. В его глазах, уставленных в грязную стену, не было ни капитуляции, ни страха. Лишь холодная, сдержанная и концентрированная ярость.

– Это долгая история, Громов!

– А нам что, нужно куда-то идти? – парировал я, взглянув на дверь.

– Хорошо, расскажу. Меня списали со счетов, из-за тебя, прапорщик… Командование ГРУ тебя надежно защищало. Моему командованию прилетело по шее оттого, что я под тебя копал. Меня спихнули в Афган, как полевого сотрудника. Но случилось непредвиденное… наш АН-24 упал в горах где-то в центральной части республики. Я выжил.

Он тяжко вздохнул, затем продолжил:

– Меня схватили американцы. Некий ЦРУшник Вильямс… все о тебе спрашивал, хотя меня это вовсе не удивило тогда! Потом что-то случилось, они все бросили и быстро свалили из лагеря. Я остался один, сцепился с душманами. Одного оставил в живых. Он меня в кишлак отвел, что был в трех километрах оттуда. Меня приютили, дали одежду и еду. Я категорически отказался принять их веру, но мне позволили остаться. Работал там же. Около недели. А потом родственника какого-то полевого командира, что обитал там же, вдруг осенило, что живой «советский офицер» – это дорогой товар. Я убил того, кто приехал меня забирать, и быстро сбежал.

– Ни хрена себе… А дальше?

– Три дня скитался по горам, пока случайно не сорвался со склона и не сломал ногу. Еле выжил. Меня подобрал и выходил местный старик-пастух. Ему было все равно, русский я или нет. Он был совсем другим. Не таким, как все эти, – он мотнул головой, и в его голосе послышалась горечь. – Я остался с ним. Думал, что Родина, которой я служил, от меня отказалась. Да так оно и было, в общем-то.

Он резко, почти яростно дотянул бинт, и лицо его на мгновение исказила гримаса острой боли.

– Я жил с ним три с половиной месяца. А потом старика убили по ошибке, во время рейда правительственных войск. Меня нашли люди какого-то Малика, держали в каменной яме, а потом привезли сюда. Четыре с половиной недели назад. Выходит, раньше тебя.

Он закончил, откинулся на спинку кровати и закрыл глаза, будто эта исповедь отняла у него последние силы. Потом снова посмотрел на меня, и его взгляд был другим, не таким, как всегда.

– Ты спросил меня, что это такое, Громов? – он тихо, но четко произнес, кивком указывая на дверь, за которой слышался отдаленный гул голосов и какой-то стук. – Это не лагерь для военнопленных. Не тюрьма. Это спецзона, скотобойня, построенная для оттачивания боевых навыков. Для элит Пакистана, стран Европы и Запада. Нас тут используют как мясо, все очень просто и примитивно. И никто об этом не знает, представь себе. Здесь нет особых правил, кроме одного – самого главного: умри достойно, заставив их попотеть, или умри в унижении, развлекая их. Согласие подчиняться лишь оттягивает финал. Не отменяет. Знаешь, как они нас называют? Куклы! Долбанные гладиаторы, блин. Тьфу! Суки!

Я посмотрел на его перевязанную, уже с проступающей кровью руку, прислушался к навязчивому, неумолкающему гулу за стенами, гулу чужой, враждебной жизни.

– Значит, отсюда нет выхода? – спросил я, уже зная ответ, но нуждаясь в его подтверждении.

Кикоть горько усмехнулся, и впервые его усмешка была лишена привычного цинизма – чувствовалась смертельная усталость.

– Выход? – он медленно покачал головой, его взгляд уперся в небольшое зарешеченное окошко под потолком. – Отсюда выход только один. Сквозь них.

– А других вариантов нет?

Он мотнул головой в сторону плаца, где только что недавно закончился наш бой.

– Есть, но мало. Я об этом много думал, – он перевел на меня свой ледяной взгляд, – Но пока нет подходящей возможности! Хотя, признаю, это все же лучше, чем быть бесполезной «куклой».

Глава 2. Особенности пребывания в аду

Лязг железной двери, захлопнувшейся за спиной, в тишине отозвался гулким эхом.

После более-менее проветриваемого лазарета, здесь воздух был спертым и тяжелым, пахнущим застарелой пылью, ржавым металлом, потными тряпками и ещё чем-то неприятным. Действительно, это настоящий карцер, что тут добавить?

Туалета не было. Как я понял, несколько раз в день пленных выводили наружу, а уже там, либо на полигоне, либо в загоне можно было справить нужду. А если приспичило, то можно и в камере – последствия никого не волновали. Дикие, варварские условия. Но что имеем, то имеем.

Вооруженная охрана все в той же серой форме впихнула меня в камеру, закрыла дверь и молча удалилась.

Пока меня вели, я мельком отметил, что половина камер была пуста – это наводило на мысль, что у всех «кукол» тут «программы» разные. Нет какого-то принятого единообразия. Кого куда, как повезет. Естественно, никаких физических или боевых тренировок здесь не было – те, кто все это придумал, совершенно не были заинтересованы в том, чтобы «расходный материал» повышал свои навыки. Сидите, ждите своей участи. Все.

Также несложно предположить, что нас чуть ли не ежедневно будут водить на разные испытания, а все свободное время придется провести здесь. Ну или в лечебном учреждении. Кстати, по поводу лазарета все тоже получалось достаточно мрачно – полноценно лечить таких, как мы, было не в интересах владельцев. Врач, конечно же, был, но ему, в целом, было все равно. Никто возиться с тяжелоранеными не будет – пустая трата средств, времени и сил. Если при незначительном ранении можно было оказать помощь своими силами – пожалуйста. Нет? Значит, расстрел к чертям! Привезут другого, тут текучка, как я уже успел убедиться.

Попутно я узнал, что здесь были не только пленные советские бойцы, но и пакистанцы, арабы, иранцы. И те, и другие, и третьи, в основном – дезертиры, осуждённые за разные мутные дела. Были и преступники, которых не казнили, а передали сюда на растерзание. Их держали отдельно. Фактически, для них здесь верная смерть и мы от них не сильно отличались.

Черт возьми, кто же все это финансирует?! Знает ли об этом месте действующее правительство Пакистана? Сложно сказать! Если нет, то понятно – это всего лишь ширма для подготовки военных. А если да? Кто на такое решился? Кто дал разрешение на это чудовищное дело?

Я остался наедине с мыслями, которые крутились вокруг того, что мне успел рассказать Кикоть. Его рассказ, его безжалостный, лишенный всяких иллюзий взгляд на вещи складывались в картину, более мрачную и безысходную, чем я сначала мог предположить.

Ну да, в девяностых годах в отдаленных уголках страны были такие концентрационные лагеря, о которых почти никто ничего не знал. Вроде как обычная гауптвахта, но по факту это было совсем не так. Если вдуматься, то логика тут была – вместо того, чтобы проводить смертную казнь, таких пленных использовали как материал для спецподразделений. Ну а что? Им все равно подыхать, а тут хотя бы какая-то польза будет. Естественно, об этом было известно в очень узких кругах, без всякой огласки. Но подобное точно было – лично знал одного человека, что служил на таком объекте. Рассказывать об этом он не любил, лишь когда был пьян, его ещё можно было разговорить, да и то несильно.

И вот, я оказался в чем-то подобном. Хреново дело. А впрочем, мы еще поглядим.

По словам Виктора Викторовича, мы и впрямь были не просто пленными. Мы – натуральный расходный материал, своего рода живые мишени в отлаженном механизме чужой военной машины, со своими дикими законами. А, ну и, конечно же, не без помощи американцев. Любое дерьмо, что как-то связано с военными, испытаниями оружия, человеческими жертвами, практически никогда не проходило без помощи заокеанских «друзей».

Уж не это ли место снял наш спутник с камерой, который мы такой ценой вытаскивали с иранской территории? Не эти ли данные Калугин и его коллега в генеральских погонах пытались слить ЦРУ через капитана Филатова?

Черт, если это так, то взаимосвязь просто потрясающая! И то, что я уже успел увидеть, это далеко не все, здесь должно быть что-то ещё, что-то важное. А хитрые и осторожные американцы не любят махать направо и налево грязными трусами! Но тогда генерал Хасан тоже должен быть как-то замешан в этом, пусть даже косвенно… Очень многое ещё неизвестно, а чтобы хоть что-нибудь узнать, нужно всего лишь выживать тут подольше. И глядеть в оба. Впрочем, я вполне могу ошибаться и все это только лишь удачное совпадение!

Однако был тут и светлый луч. Если Шут довез остальных, если камеру доставили в штаб… Если их выслушают и решат использовать эту информацию правильно, во всем этом есть важный, даже в чем-то ключевой смысл. Снимки расшифруют, определят координаты… Помощь может прийти и сюда!

Часов в здании не было, поэтому точного времени никто не знал. Приходилось ориентироваться по внешним признакам, по смене дня и ночи, утра и вечера. Время тут тянулось медленно, словно кисель. Да и куда тут торопиться?

Спустя часа два, всех отсутствующих «кукол» все-таки вернули в камеры. Привели и майора Кикотя. Вроде бы все вернувшиеся были живы, правда, кое-кто пришел с травмами, благо серьезных ранений ни у кого не было.

Когда же наступил закат и тени в коридоре начали вытягиваться, а свет, пробивающийся через небольшую решетку под потолком, постепенно стал рыжим, что-то загудело, открылась входная дверь. Послышался скрежещущий звук, перебиваемый тихим скрипом, будто бы по коридору катили что-то тяжёлое, на маленьких колесиках. Звук периодически прекращался, потом возобновлялся снова. Минуты через три «докатились» и до меня.

Это оказалась довольно большая тележка с большой алюминиевой кастрюлей, сбоку что-то вроде надстройки с полками. Рядом вторая кастрюля, явно меньше предыдущей. Это что, мобильная раздача пищи?

Катил все это добро здоровенный бородатый детина, с огромными кулаками. Повар, наверное.

Одет тоже в серое, но поверх нее было что-то вроде грязного фартука. На боку болтался огромный нож. Дверной засов моей камеры с тяжелым, скрежещущим звуком отодвинулся, дверь приоткрыл идущий рядом вооруженный охранник. Не удостоив меня взглядом, верзила схватился за половник, вывалил на взятую откуда-то снизу помятую жестяную миску кучу какой-то дымящейся серовато-желтой массы. Затем алюминиевой кружкой набрал что-то из кастрюли поменьше. Кружка зеленоватого цвета, явно была старая, с облупившейся эмалью.