Вскоре мы дошли до той камеры, к которой вёл меня Раджер. Стена и здесь была абсолютно прозрачной, но сомнений не возникало: прочнее не бывает. Внутри не было никакой мебели, за исключением низкой и жёсткой даже на вид кровати. Из постели – старая, рваная в нескольких местах простыня (их здесь делают из крайне непрочного материала, дабы у заключённых даже мысли не возникло попытаться смастерить из постели удавку) и сальная подушка без наволочки. Слева – унитаз, без сиденья и не прикрытый от посторонних глаз даже какой-нибудь хлипкой перегородкой.

Вспомнились замеченные наверху телевизоры, компьютеризированные классы, чистенькие душевые со свежими полотенцами и обеды из трёх блюд. Кажется, я бы сознался.

Естественно, все эти условия я отмечал всё больше мельком, поскольку взгляд приковывал в первую очередь обитатель камеры. Мужчина сидел на полу, опираясь спиной о край кровати. На вид я дал бы ему лет сорок. Короткие русые волосы, то ли голубые, то ли серые (отсюда не разобрать) глаза, под которыми залегли круги. По лбу несколькими извилистыми полосками пробежали морщины. Одежда такая же, как и у тех, что наверху, только более старая и стирается явно редко. На безымянном пальце левой руки – классическое обручальное кольцо-печатка. Ногти выглядят неопрятно. И все эти штрихи страшно диссонируют с волевым и дисциплинированным лицом. Не знаю, может ли лицо быть дисциплинированным, но почему-то именно так хотелось его охарактеризовать. Сразу же сложилось впечатление, что передо мной военный, или полицейский, или, по меньшей мере, руководитель какого-нибудь крупного проекта, требующего быстрых решений и железной субординации.

– Кто это? – шёпотом спросил я.

– Рейер Макнэлл, бывший капитан патрульного звездолёта, – не понижая голоса, ответил Раджер. – Он нас не услышит, пока мы не разблокируем звукоизолирующее поле.

– И кого он убил? – Я тоже заговорил с нормальной громкостью.

– Свою жену.

Вот тебе и флотская дисциплина. Своеобразное применение полученным в армии навыкам. Впрочем, если две лекции, проведённые в тюрьме, успели чему-то меня научить, так это воздерживаться от поспешных выводов. Так что я относительно спокойно продолжил стоять напротив камеры и даже не сразу отвёл глаза, встретившись взглядом с распрямившим спину заключённым.

– А обручальное кольцо он что, в память о ней носит? – прокашлявшись, полюбопытствовала я.

– Снимать не захотел, – пожал плечами тюремщик. – На такую личную вещь имеет право – после тщательной проверки, разумеется.

Между тем Макнэлл поднялся и приблизился к прозрачной стене. Вид его был не испуганным, но настороженным. Раджер приложил палец к небольшому квадрату сенсора, расположенного слева от камеры на уровне глаз, деактивировав таким образом звуковой барьер между помещениями.

– Макнэлл, есть возможность прослушать курс лекций в рамках образовательной инициативы континентальных тюрем, – без особенно ярких интонаций сообщил он. – Вот преподаватель, студент столичного университета Сэм Логсон. Лично я рекомендую ответить согласием.

Заключённый несомненно удивился, слегка приподнял брови, а затем принялся рассматривать меня особенно внимательно. Так, словно я неожиданно заявился к нему на собеседование, и он пытался понять, есть ли у меня достаточный потенциал, чтобы быть принятым на работу.

– И какова же тема курса? – поинтересовался он, снова обращая взор на Раджера.

– Теоретическая астрономия, – не моргнув глазом, ответил тот.

Макнэлл не рассмеялся в голос, но плечи его недвусмысленно затряслись.

– Какой у вас год обучения? – спросил он у меня. – Впрочем, это неважно. Вы действительно рассчитываете научить меня чему-то новому в этой области?

Я почувствовал себя неожиданно спокойно. Наверное, потому, что уже успел понять: моя основная миссия в данном заведении вовсе не в том, чтобы повышать уровень чьей-либо квалификации.

– Нет, – честно ответил я. – Но я надеялся, что, быть может, вы сможете научить чем-то новому меня?

Молчание. За которым последовал совершенно неожиданный для меня ход.

– Стало быть, вы обучаетесь на кафедре теоретической астрономии. К какой категории по классификации Файнса относится гамма созвездия Акации?

От такого поворота я слегка растерялся; потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить материал.

– К категории 4.

– Почему?

Складывалось впечатление, будто я и вправду прохожу интервью или устный экзамен.

– Потому что на планете нет разумной жизни, – ответил я, можно сказать, по учебнику.

– А как же пятнистые мустанги?

Если он пытался таким образом меня завалить, то весьма неудачно.

– Это животные, а не разумная раса, – протянул я, давая понять, что моё утверждение совершенно тривиально.

– А из каких соображений вы делаете такой вывод? – не согласился с тривиальностью моего ответа Макнэлл. – Пятнистые мустанги умны и умеют находить оригинальные решения абсолютно новых задач.

Это заявление немного поколебало мою уверенность, но не настолько, чтобы всерьёз изменить мнение.

– Многие животные умеют находить новые решения, – возразил я. – Интеллект пятнистых мустангов приблизительно соответствует интеллекту человекообразных обезьян. Они умны, безусловно, но этого недостаточно, чтобы причислить их к разумным расам.

– А каким способом вы можете определить уровень их интеллекта? – и не думал прекращать расспросы (или экзамен?) капитан.

Раджер переводил взгляд с него на меня и обратно, несомненно, тоже видя в происходящем нечто нестандартное, но пока не вмешивался.

– В случае с обезьянами использовался главным образом коэффициент энцефализации, основанный на отношении массы тела к массе мозга. – Сколь ни забавно, эта дискуссия меня не раздражала, а, наоборот, становилась интересной. – Как вы наверняка знаете, результат человекообразных обезьян по этому показателю – около двух, в то время как у людей – семь. Согласитесь, что, как бы ни был высок уровень обезьян, эти результаты несопоставимы.

– Вот только к животным, обитающим на большей части других планет, EQ² оказался неприменим, – напомнил Макнэлл.

– Справедливо. – Я мельком покосился на тюремщика, явно потерявшего нить нашего разговора. – Равно как и к земным животным, если они не являются млекопитающими. К птицам, например. Но ведь была разработана новая мера. Уравнение Батхольда подходит для инопланетных животных, не только для наших. И, понятное дело, не только для млекопитающих. По этому показателю уровень разумных рас составляет от 11 до 17. Результат обезьян – 5, а пятнистых мустангов – приблизительно 6.

– От 11 до 17 – это огромный разброс, – заметил бывший капитан, похоже, не услышавший из моих уст ни одного нового слова.

– Насколько мне известно, взгляды учёных на этот счёт не слишком расходятся, – настаивал я.

– Я не учёный, зато мне неоднократно доводилось видеть на практике, на что способны существа, пренебрежительно награждённые людьми такими оценками, как пять или четыре. – Капитан явно предпочитал, чтобы последнее слово оставалось за ним. Что, впрочем, неудивительно, если учитывать его недавнюю должность. – На мой взгляд, люди берут на себя слишком много, щедро раздавая ярлыки всем живым существам. Впрочем, оставим. Ответьте мне на другой вопрос. Отчего планета Ярон-2 получила категорию «две трети»?

Тут меня было не смутить: эту тему наш лектор по планетарным классификациям обсуждал на одном из самых первых занятий.

– Учёные долгое время не могли определить, относятся ли её обитатели, миенги, к гуманоидам, – отозвался я. – С одной стороны, строение их тела в целом напоминает человеческое, но с другой, наличие двух пар рук и двух пар глаз несколько портит картину. Поэтому долгое время категорию записывали как «2/3», что в результате начали читать как «две трети». Прочтение, хоть и неправильное, так и закрепилось.

Я ожидал, что «экзаменатор» останется удовлетворён правильным ответом. Ответ он и не оспаривал, но вот смотрел на меня несколько странно, будто силился в чём-то разобраться и всё никак не мог. Наконец, он перевёл взгляд на Раджера и сообщил:

– Хорошо, я согласен на занятия.

Мы с тюремщиком переглянулись, и, кажется, оба с трудом удержались от вздоха облегчения.

– Какое время вам подойдёт? – спросил у меня Раджер.

– Я веду группу по вторникам и четвергам с четырёх до пяти. Могу приходить сюда прямо в пять либо делать перерыв до шести.

Варианта, наоборот, приезжать в тюрьму раньше у меня не было.

– Лучше в пять, – высказался Макнэлл прежде, чем Раджер успел произнести хоть слово. – В шесть начинается смена Кортона. Вряд ли нашему юному преподавателю стоит это наблюдать. – Теперь он обращался исключительно к тюремщику.

Тот, в отличие от меня, понял, о чём идёт речь, и незамедлительно кивнул, проявив неожиданную солидарность с заключённым.

Решение было принято, и я улетел, предварительно подтвердив, что снова прибуду в тюрьму в следующий вторник.

Быть может, этого признания следует стыдиться, но к моменту возвращения домой я успел практически забыть о тяготах жизни в заключении. Накопилась собственная усталость, а дорога на общественном транспорте выматывала, учитывая, что мне пришлось пересечь приличную часть нашего совсем не маленького города. Частный транспорт у меня имелся, но он предназначался для несколько иных целей. Для каковых я его, по иронии судьбы, использовать как раз и не мог.

Дверь подъезда была заперта, и я открыл её, приложив большой палец правой руки к так называемой «замочной скважине». Ничего общего со скважиной кружок сенсорной панели не имел, но название, насколько мне известно, сохранилось с тех давних времён, когда речь действительно шла о сквозном отверстии. Поднявшись на третий этаж, я повторил процедуру с дверью собственной квартиры, а затем ещё и посмотрел в глазок. Сверив с базой данных как отпечаток пальца, так и радужку, компьютер признал меня хозяином, и дверь беззвучно отъехала в сторону, чтобы снова закрыться, едва я оказался внутри.

Некоторые использовали более новую охранную технологию, считавшуюся не такой энергозатратной для жильца. Компьютер просто сканировал внешность приближающегося к двери человека и автоматически отпирал квартиру в случае, если признавал в нём одного из хозяев (или же их родных и друзей, получивших постоянный доступ). Иногда к этой системе добавлялось опознавание голоса. Но этот способ, хоть и более современный, уже успел получить славу не слишком надёжного. При определённом уровне фантазии и технологической подкованности компьютер не слишком сложно было обмануть. Так что я, вместе со многими другими владельцами квартир, предпочитал подождать, пока систему усовершенствуют, используя пока более проверенные средства. Не так чтобы уровень преступности у нас зашкаливал, но, как и в любом большом городе, случалось всякое.

Свет в прихожей включается автоматически, и я приступаю к тому, что нуждается в моём руководстве.

– Температура в гостиной?

Ничего не происходит. Умный дом воспринял фразу как команду и ждёт продолжения. Я раздражённо закатываю глаза.

– Какова температура в гостиной? – произношу я, на сей раз используя вопросительное слово.

– Девятнадцать градусов по Цельсию, – тут же отвечает компьютер.

– Подними до двадцати двух.

Мой слух мгновенно улавливает тихий гул заработавшего кондиционера.

– Наполни ванну. На две трети. Температура воды – тридцать семь градусов.

– Количество пены? – уточняет компьютер.

– Третий уровень. Одно полотенце для тела. Один комплект пижамы, умеренно подогретый, – продолжаю раздавать указания я, походя к шкафу.

Снимаю с выдвинувшейся мне навстречу полки заказанное бельё и шагаю в ванную. Настало время процедуры, которую я позволяю себе лишь раз в десять дней.