– Саша, ты не спишь? Что-то случилось? – тихо спросила она, прижимаясь ко мне и укладывая голову мне на грудь. Это становилось своего рода ритуалом. Лиза говорила, что слушает, как бьётся моё сердце, и я не препятствовал её исследованиям.

– Нет, ничего не случилось, просто выспался, – я улыбнулся и обнял её за плечи, притянув к себе ещё ближе. – Сегодня я еду на Лубянку. Этот мерзавец молчит, Щедрову не удалось пока ничего из него выбить. Может быть, оказавшись лицом к лицу со своей несостоявшейся жертвой, Марков станет более разговорчивым?

Когда я заговорил о Маркове, Лиза вздрогнула. Тема покушения была для неё болезненной. Она тогда очень сильно испугалась. Что характерно, испугалась она не за себя, а за меня. Я же, в свою очередь, переживал за неё и ребёнка. Ничего страшного вроде бы не произошло, во всяком случае, примчавшийся Мудров прямо в театре осмотрел императрицу и заявил, что ребёнок перенёс весь этот кошмар стоически и не попытался покинуть мать. Это была хорошая новость.

Но вот Елизавета перенесла покушение менее стойко. Она действительно испугалась, и в первую же ночь пришла ко мне в спальню.

– Я не могу уснуть, – сказала она, стоя перед моей кроватью. – Я должна убедиться, что ты жив, Саша.

– Не стой там, замёрзнешь, иди сюда, – и я откинул одеяло.

Нет, любовью мы не занимались, чтобы не усугублять итак непростое положение, но о раздельных спальнях речи уже не шло. Всё-таки Елизавета любила Сашку, только почему-то он этого то ли не замечал, то ли ему было всё равно. Но я-то не тот Александр, и меня сомнительные прелести Марии Антоновны не прельщают, особенно на фоне того, что она, похоже, так и не смогла выяснить, кто же является отцом её последнего ребёнка.

Кириллова всё ещё не было, Лиза задремала у меня на груди, а я принялся обдумывать сложившуюся ситуацию. Самое интересное заключалось в том, что я никак не мог определить, кому вообще выгодна моя смерть. Вроде бы у меня со всеми отношения более-менее ровные. Ну не из-за чая же англичане решили убрать неудобного монарха, на самом-то деле.

Итак, что мы имеем? Марков Семён Павлович, поручик Измайловского полка. Во время покушения был в отпуске. Сослуживцы ничего путного сказать про него не смогли, Марков был замкнут и особо ни с кем не приятельствовал. Вроде бы ни в каких кружках не состоял. Сам же поручик молчал, хотя к нему уже и физическое воздействие применили.

А может быть, я слишком заморачиваюсь? Может, нет здесь никакого заговора, и это обычный сумасшедший, решивший войти в историю как цареубийца? Ага, как же. И много ты, Саша, знаешь обычных сумасшедших покушавшихся на сильных мира сего просто из любви к искусству? И ты действительно думаешь, что Бут убил Линкольна сам по себе, и Освальд стрелял в Кеннеди просто потому что? Нет, Саша, их как минимум подпустили к жертвам, а это о многом говорит.

Но в каждом случае всё равно случаются исключения. Может быть, тебе повезло и Марков действительно просто псих? Тогда это будет очень плохой расклад на самом деле. Потому что сил и средств на расследование мы бросим очень много, и оттянем эти силы от чего-то действительно важного. Так, может, на это и был расчёт. А самое главное, на кого всё-таки было покушение? На меня, или на моего ещё нерождённого ребёнка? Потому что когда я слегка пришёл в себя, то сумел заметить, что пуля прошла между мной и Лизой. Марков промахнулся, и это факт, вот только в кого он на самом деле стрелял?

От всех этих вопросов заболела голова и заныл ещё не зарубцевавшийся до конца шрам на щеке, в том месте, где пуля чиркнула по коже.

Послышался звук открывающейся двери. Ну вот и Кириллов. Значит, уже семь часов. Я осторожно выбрался из постели, стараясь не потревожить Лизу.

– Стёпа, потише, не нужно тревожить её величество, – сказал я, направляясь за ширму, чтобы начать утренний туалет.

Елизавета проснулась, когда я уже застёгивал пуговицы на мундире. Как же я ненавижу этот мундир, кто бы знал!

– Саша, я уснула, – она принялась суетиться, чтобы выбраться из постели, но я жестом остановил её.

– Отдыхай. Я распоряжусь, чтобы тебе завтрак доставили сюда.

– Ты не хочешь, чтобы я завтракала со всеми вами? – Елизавета нахмурилась недоумённо посмотрев на меня.

– Нет, сегодня не хочу, – я покачал головой. – Мария Фёдоровна вчера вечером была не в духе, и сегодня не сможет не показать своё недовольство. Я не хочу, чтобы ты расстраивалась.

– И чем на этот раз недовольна её величество? – Лиза удобно устроилась на подушках и теперь смотрела на меня недовольным взглядом. Ну да, матушка терпеть не может своих невесток и не стесняется всячески это демонстрировать. – Тем, что пуля прошла мимо, и ты всё ещё жив и продолжаешь быть императором? – Она поджала губы и покачала головой, а затем посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло сожаление. – Прости, Саша. Я не хотела оскорблять твою мать.

– Хотела, – я невесело хмыкнул. Все мои попытки примирить Марию Фёдоровну с Елизаветой, Юлией, да и со мной, чего уж там, успехом не увенчались. Хорошо ещё Екатерину удалось вырвать из-под её влияния. А младшие дети ещё слишком малы, чтобы понимать, о чём идёт речь. – Я тебя не виню, не переживай. Это нормально, когда человек хочет ответить обидчику. Мужчинам в этом плане проще – перчаткой в морду и на дуэль. А женщинам приходится изощряться. Отдыхай, силы тебе ещё пригодятся.

Поцеловав Лизу, я вышел из спальни, направляясь в столовую.

– Где ваша жена, Александр? – вместо приветствия задала вопрос Мария Фёдоровна.

– Елизавете нездоровится, – ответил я, подавая знак, чтобы слуги начали подавать еду.

– Я уже беспокоюсь, сможет ли она выполнить свой долг и осчастливить всех нас рождением наследника, – выпалила вдовствующая императрица, с раздражением глядя на кашу. Надо же, она всё ещё не привыкла, что завтрак теперь напоминал завтрак, а не прелюдию к обильному обеду.

– Я бы не стал на вашем месте злословить, матушка, – холодно прервал я её, приступая к еде.

– Но, Александр, я выражаю искреннее сожаление и беспокойство…

– Бросьте, матушка, вы достаточно постарались в своё время и обеспечили трон наследниками даже с запасом, – уже не сдерживаясь, выпалил я.

– Конечно, я, в отличие от некоторых, – она бросила быстрый взгляд на жену Константина и снова посмотрела на меня, – прекрасно понимаю, в чём заключается долг женщины и императрицы.

– Хватит, – холодно прервал я её, чувствуя, что мне кусок в горло не лезет. – Я принял решение, матушка. Вам позволяется покинуть Москву и удалиться в Павловск. Сегодня я в последний раз пересмотрю ваш двор и закреплю окончательные списки.

– Вы сократили мой двор наполовину, Александр. Это уже даже неприлично, – Мария Фёдоровна принялась резать кусок сыра с таким остервенением, словно видела на его месте меня.

– И это я проявил уважение. Свой двор я хочу сократить на две трети, – парировал я. Юлия, как обычно, во время наших пикировок опустила голову, а Строганов постарался выглядеть как можно незаметнее. Только Екатерина с любопытством переводила взгляд с меня на мать и обратно.

– И это совершенно возмутительно, – ответила Мария Фёдоровна. – Над нами скоро все начнут смеяться.

– Я рад, что повышаю настроение совершенно незнакомых людей, матушка, но своего решения не изменю. Да, – я поднял руку, прерывая готовое сорваться очередное недовольство, – вы вправе расширить свой двор, но, матушка, за свой счёт. Если вы согласны платить придворным из собственного содержания, то я вам препятствовать в этом не буду.

– После того как вы урезали это самое содержание, блестящий ход, сын мой, – добавила Мария Фёдоровна, и наши взгляды скрестились. Она первая отвела глаза, а я поднялся, бросая салфетку на стол.

– Продолжайте завтракать. Паша, – Строганов быстро вскочил, но я остановил его. – Заканчивай завтрак и дождись меня в кабинете. Я сейчас ненадолго отлучусь и выслушаю твой доклад.

С этими словами я вышел из гостиной. Ко мне подбежал Миша Лебедев, мой четвёртый адъютант, и протянул шинель.

– Кони оседланы, ваше величество, можем выдвигаться, – сказал он, и мы направились к выходу из дворца, чтобы ехать на Лубянку.

Да, я прямо сегодня закончу со списками двора её величества вдовствующей императрицы, и пускай собирается и едет в Павловск. Надеюсь, после её отъезда напряжённость немного спадёт. А сильно интриговать ей не даст Макаров. Насколько мне известно, Александр Семёнович уже вовсю готовится к приезду Марии Фёдоровны в Павловск, и там его агентов сейчас как бы не больше, чем при моём дворе. В конце концов, служба у него такая – не дать постоянно возникающим заговорам закончиться ударом табакерки в висок.

Опустив руку, я нащупал в кармане табакерку. Поняв, что не смогу избавиться от этого навязчивого движения, уже и не пытался себя сдерживать. Пусть у императора Александра такой вот небольшой бзик имеется. Чем он хуже других? И с этими мыслями я вскочил в седло и принял поводья из рук конюха. Ну что же, послушаем, что мне Марков скажет. Должен же он мне хоть что-то сказать.

Глава 2

Андрей Яковлевич Италинский вошёл в комнаты в посольстве, отданные приехавшим в Константинополь Багратиону и Карамзину.

– Ну что, Роман Иванович, поздравляю, – с порога произнёс Италинский, глядя на молодого офицера, стоящего у окна и разглядывающего воды Босфора. – Михришах-султан согласилась принять вас, с позволения своего сына, султана Селима. Уж не знаю, зачем ей это понадобилось. Кстати, вы с Николаем Михайловичем будете первыми иностранцами, которым будет позволено пройти в шимширлик – самшитовый дворик, третьего двора Сераля, чтобы засвидетельствовать своё почтение валиде-султан. Почти в гареме побываете.

– Мы увидим валиде-султан? – спросил Багратион, почувствовав, что у него вспотели ладони.

– Нет, разумеется, – Италинский покачал головой. – Но вы её услышите. Михришах-султан весьма образованная женщина, поэтому вы сможете поговорить с ней по-французски. При встрече будет присутствовать старший евнух. Также шехзаде Махмуд выразил желание присутствовать при визите.

– Зачем? – Багратион потёр лоб. Он совсем не знал традиций Османского двора и не совсем понимал, какое дело принцу до его разговора с матерью султана. Тем более, что он понятия не имел, о чём с ней разговаривать.

– Роман Иванович, не задавайте мне вопросов, ответов на которые я не знаю, – покачал головой Италинский. – Что творится в головах у шехзаде одному богу известно. Они в основном очень скрытные. Но это понятно, Сераль ещё помнит традицию уничтожать всех претендентов на престол, если это не сын султана, конечно. Скажем так, хоть Махмуд ещё очень молод, но ему есть что терять. Однако я могу предположить, что шехзаде решил присутствовать из-за вас, Николай Михайлович, – сказал посол, поворачиваясь к Карамзину.

– Из-за меня? – Карамзин удивлённо посмотрел на него.

– Шехзаде Махмуд очень любознательный молодой человек, – Италинский улыбнулся. – Султан Селим предоставил ему определённую свободу, и Махмуд начал интересоваться реформами, которые проводит его, хм, дядя. В том числе шехзаде считает, что Османской империи необходимо развивать журналистику. Несмотря на молодость, а ему едва исполнилось семнадцать лет, Махмуд уже представляет себе, на что способно печатное слово.

– Андрей Яковлевич, когда мы встречаемся с валиде-султан? – спросил Багратион, перебивая рассуждения Италинского о журналистике.

– Через четыре дня, и поверьте, Роман Иванович, это очень быстро, – тут же ответил ему Италинский. – Прошло меньше недели после того, как мы передали дары валиде-султан. Учитывая, сколько времени с султаном Селимом проводит Себастьяни, я очень удивлён, что вам вообще ответили положительно.

– Почему-то его величество был уверен, что валиде-султан захочет посмотреть на князя, – задумчиво проговорил Карамзин. – Знать бы ещё, что нам всё это даст.