Вдруг лицо незнакомки стало меняться, будто с него начала сползать личина. Кожа покрылась морщинами и пигментными пятнами, брови срослись на переносице, а губы ссохлись, обрамляя рытвину рта. Ровные белые зубы сначала немного потемнели, а потом некоторые и вовсе исчезли, оставив торчать из дёсен десяток стёсанных пеньков. Густые русые волосы поредели, клоками поседели, а клоками – потемнели, выдавая в хозяйке некогда жгучую брюнетку. Чуть курносый нос с россыпью конопушек увеличился, опух, обзавёлся тремя волосатыми бородавками и кустами в ноздрях. Ярко-зелёные глаза поблекли, выцвели и стали неопределённо-серыми, скорее мутными, чем имеющими хоть какой-то цвет.

Передо мной стояла гнусно улыбающаяся старуха, довольная донельзя.

Вот это сон! Всё так реалистично! Особенно – ощущения.

– Вылазь давай, коли хочешь уразуметь, где тут яды, а где ягоды, – голос незнакомки тоже изменился, стал противным и скрипучим.

Она спустилась с лестницы, приставленной к печи, и поманила жестом. Я слезла с полатей и огляделась.

Обстановка вокруг – совершенно незнакомая. Небольшая комната, вся уставленная стеллажами, шкафами и завешенная полками. Помимо них – только стол, колченогий табурет и половик, видавший всякое. Причём всякое исключительно грязное и дурно пахнущее.

И вот что интересно, сон и не думал становиться эфемерным или заканчиваться. Напротив, с каждой секундой он словно набирал силу, наливался реалистичностью и подробностями.

Например, пахло в комнатушке травами и какой-то тухлятиной. Босые стопы неприятно колол жёсткий соломенный половик, а по ногам тянуло холодом из-под перекособоченной двери. Я удивлённо осмотрела себя – на мне красовался традиционный русский народный сарафан, надетый поверх рубахи с широкими рукавами.

– Здравствуйте! А вы кто? И где я?

– Ты в Явомирье. Добро, как грится, пожаловать! – весело оскалилась старуха.

– Это где? – я лихорадочно попыталась припомнить, слышала ли такое название раньше, и не смогла.

– У Кощея в бороде!

Что за ерунда? И ведь всё вокруг такое реальное – я даже ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю. Ойкнув, потёрла отдающее болью место. По всему выходило, что это не сон. А что тогда? И чем объяснить сползающую с бабки личину, если не сном?

Или всё, приехали, Марина? В Новый год – с новыми психическими расстройствами и галлюцинациями?

– Уважаемая… – я сделала паузу, ожидая, что старуха подскажет, как к ней обращаться, но напрасно время потратила, пришлось продолжать: – Могли бы вы объяснить, где я и что происходит?

Но старуха ничего объяснять не собиралась, только радостно улыбалась в ответ. Я бы даже сказала, лыбилась.

– С голосом чутка не угадала, а так – ну чисто в наливное яблочко, – умилилась собеседница. – Ты энто, не серчай больно-то на меня. Я месяца через три вернусь. Али через четыре. Шама понимаешь, такие краесроки – кикиморам на смех.

– Что? Какие краесроки? О чём вообще речь?

– Ай, да разберёсси. Али не разберёсси. Твоя беда. Жрать захочешь – вон в том шкафу бери. В энтом – яды всякие, отравы да зелья вредоносные. Шама не пей, другим давай. Одёжки в шкафе. Место отхожее за домом, по тропинке найдёшь. В деревню лучше пока не ходи, – прошамкала она, – да и вообще не ходи, спросють с тебя.

– Что спросят? – нахмурилась я, чуя, что весь этот ликбез ничем хорошим для меня не кончится.

– А я чё? – невинно захлопала глазами старуха. – Я ничё! Сидела б ты в своём Навомирье, кто ж тебе виноват-то? А я, коли хочешь знать, тебя не звала. Двойника себе сотворить пыталася. А уж коли счастье-то шамо в руки плывёт, то кто ж откажется-то от него, а? А? Вот и я об том толкую, что никто. А у меня краесроки горят! Ну всё, бывай, девка, как там тебя…

– Марина, – машинально подсказала я.

– Ой, страсти-то какие! Прям бяда, а не имечко! – бабка театрально прижала сухую ладонь со скрюченными артритом пальцами к груди. – Ажно прям до потрохов пробрало. Ты уж зовись Маруськой, коли не хочешь лишних бед, а то достанется ещё и от Марены, – последнее слово старуха прошептала так тихо, словно нас могли услышать.

– А кто такая Марена? – спросила я, но в ответ говорящая загадками бабка только руками замахала.

– Ой всё! Молчи уж, малахольная! – опасливо осмотрелась старуха. – Ну, бывай, удачи тебе, как грится, здоровьечка крепкого да жениха бохатого!

Она осенила меня благословляющим жестом, с недюжинной силой рывком достала из ближнего к выходу шкафа массивную ступу и ловко в неё забралась, мелькнув скрюченной сухой ногой. Подхватила подмышку подозрительно звякнувший богато украшенный ларь, распахнула скрипучую дверь, обернулась на меня и добавила:

– Ты энто, сильно-то не серчай. Я как ворочусь, чем-нить тебя одарю. Коли доживёшь!

И с этими словами бабка уцепила приставленную к косяку метлу, махнула ею перед моим носом, а потом взяла и вылетела вон.

Вылетела. По воздуху. В ступе. В ступе, управляемой метлой. Я даже успела заметить, что её древко сделано из неровного тонкого ствола, а прутья прикручены старой, позеленевшей проволокой.

Я в шоке и мой шок в шоке.

Оторопело посмотрела ведьме – а это, очевидно, была ведьма – вслед. Но долго так простоять не смогла: за порогом лютовала зима, ноги мгновенно озябли, и я даже сквозь шок почувствовала холод.

Захлопнув дверь, невольно заозиралась, а потом принялась осматриваться в поисках одежды и обуви. В маленьком домике явно кто-то поколдовал – шкафов было столько, что я устала открывать дверцы. И, главное, смотришь с двух шагов – вроде один шкаф. А стоит дверку открыть, в нём ещё десяток, вложенных друг в друга, как матрёшки.

Пока нашла вещевой сундук, запыхалась. Откинула массивную крышку с коваными уголками и заглянула внутрь. А там ларь. Открыла ларь, а в нём мешок. Развязала его, а внутри – три кокошника и две пары лаптей. Всё самое нужное.

– Да что за чертовщина такая?! – возмущённо пробормотала я и вернулась из шкафного пространства обратно в комнатку.

Осмотрелась.

Белёная печка, внутри которой потрескивает огонь. Тёплая и древняя. Над ней – постель на полатях, забраться на которую можно только по лестнице. Остальное пространство закрыто полками с банками сушёных трав, ягод и кореньев. На округлых стеклянных боках – этикетки. Очанка лекарственная, лапчатка белая, зимолюбка зонтичная, аир болотный, ятрышник пятнистый, боровая матка, молочай, нечуй-ветер, расковник, прострел. Это вообще что за названия? Из всего перечисленного мне известен только молочай.

У окна – большой, добротный рабочий стол. Столешница каменная, отшлифованная до блеска, а ножки – из брусьев. Над окном – куча полок с книгами в кожаных переплётах, почерневшими то ли от времени, то ли от жизни рядом с ведьмой. В ящиках поблизости – баночки, скляночки, лопаточки, ложечки, ступочки. Настоящая алхимическая лаборатория.

В общем-то, это вся обстановка. Комната квадратная. По одной стене – печка и банки с сушёными растениями. По другой – окно, стол, книги и дверь. По третьей – шкафы. По четвёртой – стеллажи. Подошла к ним поближе и чуть не заорала в голос.

Куски рогов, склянки с какой-то болотной жижей, сушёные мыши, сосуды с кровью, плавающие в банках глаза и уши… А одна из полок с застекленной дверцей занята клетками с запертыми в них живыми зверьками и птичками. Кошмар! Кунсткамера настоящая! И главное – ни звука. Видимо, чары какие-то… Стоило повернуть торчащий в дверце ключик и приоткрыть её, как комнатка наполнилась чириканьем, шуршанием и тонким жалобным писком.

– Да что ж такое-то?.. – в ужасе посмотрела я на птичку в маленькой клетке.

– Выпусти нас, красна девица! – взмолилась птаха человеческим голосом.

Было б у меня что в руках – точно выронила бы.

– Я-то выпущу, но там зима, – указала я за окно.

– Выпусти, милая, сердце в неволюшке скорбит да ноет…

– Выпусти! – поддакнули мышки из банки с перфорированной крышкой.

И посмотрели на меня жалостливыми глазками-бусинками.

– На улицу? – уточнила я.

– На волюшку ясную, – пропищали мышки.

В общем, я не выдержала и достала банку и клетку с полки. Кроме мышек, говорливой птахи и флегматичного ужика в коробке, в которую я заглянула с опаской, нашлись ещё спящие летучие мыши и две жирные жабы в террариуме. Их я трогать не стала – одни в спячке, другие зимой на воле не выживут.

– Вы только это… бегите в лес куда-нибудь, ладно? – неуверенно обратилась я к мышкам.

– Да куда ж мы в снег-то? Пощади, голубушка! – запричитали они, а я поняла, что со своей спасательной миссией влипла конкретно.

Замерла в ступоре, ошарашенная внезапным жизненным поворотом. Видимо, придётся теперь жить среди жаб и мышей. Не то чтобы это прям сильно отличается от учёбы в нашем институте, там историческая (или, как её ещё оригинально называют, истерическая) кафедра – по сути, террариум и есть, и обитают в нём отнюдь не ужики. Но всё же…

Кстати, об ужиках. Оказалось, змееныш как-то выбрался из приоткрытой коробки, оплёл моё запястье и пригрелся. Я как заметила – хотела заорать, но было уже поздно панику поднимать… Вот бывают обыкновенные ужи, а этот, видимо, компанейский.

В общем, я решила, что сходить с ума нужно с достоинством – открыла банку с мышами и решила с ними побеседовать. А чем ещё заниматься первого января? Белочку-то не выдали.

Осторожно высадила трёх грызунов на стол, а птаху достала из клетки и усадила на дверцу шкафа.

– Спасибо, благодетельница наша! – трогательно запищали мышки.

– Спасительница! – чирикнула птичка и нахохлилась.

– Меня Мар…уся зовут, – представилась я. – И я была бы очень признательна, если б вы мне рассказали, где мы и что происходит.

Пока что версию стремительного развития у меня шизофрении я рассматривала как рабочую, но не единственную.

– Три дня назад принялась Яга ворожить… – прощебетала птаха. – Да только ничего мы не разобрали, что она себе под нос бормотала-то. А потом – бах! – и ты явилась прям средь комнаты. Удивилася Яга, знамо, сильнёхонько. В сарафан тебя обрядила, на печку отволокла да заколдовала. Три дня и три ночи ты спала…

– И никакой добрый молодец надо мной не надругался? – на всякий случай уточнила я.

– Какой же он добрый, ежели над спящей надругался бы? – резонно заметила пернатая собеседница.

– Ну там, целовать спящую не полез?

– Так ты ж не царевна! Да и спрятала тебя Яга, никто и не видал, – заверили мышки.

Ладно. Я прислушалась к ощущениям: вроде ничего нигде не болело и не тянуло, смутило только одно. Заглянула под подол – и правда. Трусов на мне не было.

Просто потрясающе! В новый год – без старых долгов, а в новую реальность – без старых трусов!

– И что теперь делать? – вслух подумала я.

– Для начала поесть, – подсказали мышки.

– Зерна поклевать, – чирикнула птичка.

Ужик на руке ничего не сказал, но я как-то почувствовала, что он тоже не против потрапезничать. А что ему предложить? Не мышку же…

Вообще, обед – дело хорошее. Выходит, я три дня не ела? То-то самочувствие не очень. Неужели сегодня четвёртое января? Нет, ну что ж такое? Никак у меня не получается с первого января начать зарядку делать по утрам. Неужто снова год придётся ждать до следующей попытки?

Залезла в провизионный шкаф, как я его про себя назвала, и там меня ждало настоящее изобилие. Икра красная, икра чёрная, икра заморская, мелкая. Лягушачья? Сыры, сочные ломти ветчины, горшок с наваристыми щами, чугунок со сладкой кашей, калачи, пряники, вареники… Всего и не перечислишь. По одной стороне скромно несла караул батарея из различных наливок: и смородиновая, и вишнёвая, и рябиновая. При виде такого изобилия невольно растеряешься. Вот и я сначала замерла в неуверенности, но потом решила не интересничать и начать с чёрной икры. Исключительно потому, что витаминов в ней много.