Лайза Фокс: Я тебя соберу

Приём

Выйдя из тренировочного зала отделения реабилитации, я двинулся к душевой. Оттуда, явно опаздывая, выскочила Кислицына. На ходу она застёгивала сумочку, из которой торчал непослушный фен.

– О! Борис Леонидыч, привет! Я, кажется, забыла своё полотенце на крючке. Можешь захватить с собой? А я приду на процедуры и заберу.

– Привет. А сама что не заберёшь?

– Опаздываю! Мне ещё халат гладить. Стояк по ординаторским выключили, пришлось сушить на дверце шкафа.

– Понял, сделаю. Мне ты без страха можешь доверить своё полотенце.

– Мой геро-о-ой!

Кислицына покачала своей белокурой головой и умчалась по коридору, едва не сбив с ног новую медсестру Леночку. Та метнула в меня удивлённый взгляд и неловко потупила взгляд. Вот только сплетен про нас с Кислицыной мне не хватало!

– Борис Леонидович, доброе утро! Там это, – сбивчиво начала медсестра, – звонили из Харыбинской ЦРБ. Везут ребёнка с сочетанной травмой.

– Доброе. А сами что? У них же Шабалин есть?

– Шабалин в хлам, а там набор лего, как я поняла.

Я поморщился.

– Елена, давайте договоримся, – я постарался донести свою мысль тихо, но убедительно, – вы у нас недавно. Мы можем себе позволить называть сломанные кости набором лего или конструктором, только от отчаянья. Вместо мата, понимаете? В моменты, когда не можем справиться с эмоциями и только между собой. В обычных условиях или при пациентах и их родителях, так говорить недопустимо.

– Понимаю, извините.

Щёки Лены покрылись румянцем, и она, прикусив губу, отвела взгляд.

– Вы к нам из наркологии, а здесь детская больница. Здесь другой тон и такта больше. Давайте не будем пугать пациентов.

Девушка недовольно поджала губы. Ничего, это полезно, учиться сразу.

– А вы их не пугаете своими мускулами?

Теперь недовольно поджать губы хотелось мне.

– Я стараюсь не пугать. Мышцы мне не для внешнего антуража. Физкультура в нашей профессии просто необходима. У нас травматология. Здесь часто надо физически помогать. – Лена хотела что-то сказать, но я не дал. – Так что давайте учиться работать в детской больнице. И готовьте перевязочную, я скоро подойду.

Елена кивнула и умчалась в отделение. Теперь уже у меня начало заканчиваться время. Я действовал на автомате. Вымылся в душе, вытерся насухо. Сразу натянул хирургический костюм на ноющие от нагрузки мышцы. Мокрые короткие волосы расчесал без фена.

День в травматологии уже гремел каталками, стучал костылями и шлёпал тапочками. Где-то плакал ребёнок, а мне из ординаторской ещё на подходе было слышно звучное:

– … недопустимо давать рекомендации одному пациенту, в присутствии других. И с этой жалобой снова разбираться мне, а вы продолжаете надеяться на чудо великодушия. Зовите родителей в консультационную, беседуйте там. Никаких рекомендаций в коридоре! Никаких «Катя, Иванову то же самое, что и Сидорову»! Третья жалоба! Ну, сколько можно, коллеги?

Я постарался незаметно просочиться за свой стол, но стоя́щий посередине заведующий отделением Куприянов моментально на меня переключился:

– И вы, Борис Леонидович, тоже повнимательнее. К вам везут сочетанную, а вы не торопитесь.

– Так ещё не привезли.

– А если бы привезли?

Заведующий вздохнул. Было видно, что свой запал он уже потратил и ругаться не хотел. Но едва он собрался начать планёрку, как телефон Купиянова звякнул входящим. Взглянув на экран, он повернулся ко мне.

– Спускайтесь в приёмное, Борис Леонидович. Документы уже приняли. Ждут. – А когда я двинулся к выходу, в спину уже добавил, – повнимательнее там. Из администрации уже звонили.

Только договорников, которых мы называли позвоночниками, не хватало! И так ребёнок травмирован, так ещё и родители проблемные. И из больницы перевода информации не прислали. Лучше бы обследование выслали.

И чем я думал, когда променял спокойную, почти академическую клиническую фармакологию, на травму? Спина тут же откликнулась тупой болью. Спасибо! Вспомнил!

В приёмном было не протолкнуться. Только 8 утра, а уже ощущение, что обед, и все успели упасть, сломать, повредить и разрушить. Нормально. Справимся. Администратор сегодня толковый, задерживать не будет.

Словно услышав мою похвалу, наша гроза приёмного отделения поправила медицинскую шапочку и стрельнув в мою сторону напряжённым взглядом, выпалила без приветствия:

– Борис Леонидович, перевод из Харыбинской. Они в третьей. Анализы перебирать?

– Да, Таня, я назначу. Что с рентгеном?

– Есть.

Администратор приёмного уже не смотрела в мою сторону. Протянула, не поднимая от клавиатуры головы, пакет с плёнками. Взяв его в руки и не успев открыть, я уже был уверен, что в нём нет почти ничего. И как я угадал?

Щёлкнул выключателем. На стене загорелись старые короба с подсветкой. Их трудно было назвать негатоскопами, но хорошо, что были, хотя бы они. Я вставил в держатели снимки и замер.

Переломов было, как минимум два.

Прямая проекция чёткая, по ней всё было понятно. А вот с боковой ничего вытянуть было нельзя. И шиной прикрыли именно тот участок, по которому были вопросы, и ребёнок, видимо, дёрнулся в момент исследования.

Переводя взгляд с одного чёрно-серого изображения на другое, я никак не мог понять, что меня смущает. Открыл пакет, в котором лежали снимки, ничего больше в нём не увидел.

– Таня, бедренную вижу, а где снимки таза?

Администратор нетерпеливо повела плечом, шустро вколачивая информацию в компьютер. Глянула на меня с укором.

– Так нам с Лёлькой задали в школе делать макет звёздного неба. Вот я и взяла снимки пациента для фона. – Она посмотрела на меня, как на умалишённого. – Не привезли больше ничего! Все спрашивают «дай-дай», а мне ничего и не дали! Ни анализов, ни снимков. Есть вот промокашка, которую они называют переводным эпикризом.

– И что там?

– Тридцать три вопроса. Направительный – «Сочетанная травма левого бедра и таза».

Непрофессионализм коллег выбесил теперь уже и меня.

– Медного? – уточнил я.

– Ага. Десятилитрового. – Таня оторвалась от монитора. – Я закончила. Документы в порядке. Карточка заведена. Можете забирать ребёнка.

– Спасибо. Забираю. Надеюсь, вас больше сегодня не увидеть.

– Аналогично!

Таня махнула рукой, и, придвинув к себе стопку документов следующего ребёнка, продолжила клацать по клавиатуре. Теперь пациент был уже на моей совести.

Забрав плёнки, одним глазом я косился в переводной эпикриз из Харыбинской, заходя в третью смотровую. Голова уже была занята обследованием. По снимкам мне был понятен механизм травмы. Но уточнения были нужны значительные.

Я шагнул в третью смотровую, оглядывая поступающих.

Бледный мальчик, с ссадинами на лице, лежал на носилках, закрыв глаза. Его русые волосы были приглажены на один бок. Поверх одежды его закутали мягким пледом.

Я внутренне поморщился. Начина-а-а-ается.

Оперевшись о край каталки левой рукой и положив на неё голову, сидела женщина. Она застыла, держась побелевшими пальцами правой за край куртки ребёнка. Было ощущение, что она пыталась удержать его в этом мире.

Её спина была напряжена, русые волосы, собранные в хвост на макушке, разметались по плечам. Это было так трогательно, что где-то там, где у людей располагалось сердце, я почувствовал давно забытое тепло.

Подошёл, отмечая неестественную позу и частоту дыхания ребёнка. Сразу же бодро представился.

– Здравствуйте. Меня зовут Борис Леонидович Акимов. Я ваш лечащий врач.

Женщина вздрогнула, подняла голову, и меня пронзило навылет.

Серые с коричневыми искорками глаза. Тонкое лицо. Губы. Те самые, розовые, без помады. Пушистые светлые ресницы. Прямой остренький носик.

Она всего лишь посмотрела, и время споткнулось вместе со мной. И рухнуло с замершим сердцем на 15 лет назад.

***

Ну, что? Начинаем серию рассказов про врачей детской больницы) Первый – вперёд!

Белый шум

Мне казалось, что за прошедшую ночь я не спала ни минуты. Всё слилось в один нескончаемый поток разговоров, стука дверей и звяканье инструментов. А ещё слёзы и крики.

И полная беспомощность.

Я бежала после звонка в ЦРБ, ничего не понимая. А потом, как обухом по голове: Сёму сбила машина! Ему что-то кололи, но я понимала только одно: лечить его не будут, и сын останется лежачим.

Лежачим! Только я знала, как это на самом деле! На практике!

Врачи говорили что-то про отсутствие оборудования, и когда предложили ехать в областную больницу, я согласилась без звука. Просидев возле Сёмы всю ночь, выехала вместе с ним в город.

Каждую секунду пыталась провалиться в забытьё, но звуки вокруг слышала. Тишина после скорой была обманчивой. Она напоминала белый шум. Высокий, звенящий гул в ушах, под который пробирались звуки-призраки.

Скрип каталок, сдавленный плач, металлический лязг. Каждый из них рвал без пощады незаживший шрам. Десять лет назад эти звуки съели папу. Сначала его движение, потом голос, потом – саму жизнь, по миллиметру в день.

Все больницы пахнутодинаково: дезинсептиком, горем и беспомощностью. Этот запах заполнил лёгкие, и меня затрясло. Я вцепилась в краешек Сёмкиной куртки с нашивкой в виде динозавра.

Держалась так сильно, словно боясь, что его может унести туда, откуда не возвращаются. И именно так я и чувствовала. Цеплялась, перетягивая сына у смерти. Даже суставы побелели.

Куртку сын выбирал сам. Если я отпущу, его унесёт. Уволочёт туда, откуда не возвращаются. И я не могла его отпустить. Собиралась бороться до конца!

– Здравствуйте. Меня зовут Борис Леонидович Акимов. Я ваш лечащий врач.

Рывком вернувшись в реальность, я увидела его. Огромный. Амбал, закрывающий грудой мышц выход из кабинета. Не доктор, а грузчик, с мышцами, едва не разрывающими медицинскую одежду.

Широкие плечи, которые могли разломать дверной косяк. Уставшее, резкое, будто вырубленное топором из куска гранита, лицо. В глазах – никакой теплоты, только быстрая оценка пациента, а потом удивление.

Фигура в синем хирургическом костюме застыла. Тренированные плечи напряглись. Качок, а не врач. Разве такому можно доверить Сёму? Ему же не оперировать, а поднимать гири надо.

Где настоящий доктор? Где седой профессор в очках и доброй улыбкой, который скажет «не волнуйтесь»?

– К-как ваше имя?

Вопрос прозвучал с придыханием. Он что, ещё и заикается?

– Игнатьева Людмила Павловна.

– К-как и при каких обстоятельствах была получена травма?

Голос врача стал твёрже.

– Вчера в половине седьмого сын возвращался с тренировки по карате, а там поворот и машины всё время вылетают на пешеходный переход. Вот Сёму и зацепило. – И тут же, совершенно не к месту, спросила, словно шагнув в обрыв, – он… он будет ходить?

Теперь мой голос был тонким, чужим, полным этой самой ненавистной беспомощности.

Он даже не взглянул на меня. Отвернулся к каталке. Аккуратно свернул плед, и отогнул край разрезанных сбоку брюк. Когда на коже показался чёрный синяк, я прикусила край ладони, чтобы не закричать.

– Я пока не знаю ответа на этот вопрос.

– Семёну надо делать операцию?

Врач снова ответил не сразу.

– И на этот вопрос у меня пока нет ответа.

– Какие перспективы? – выдохнула я, уже ненавидя и его, и себя за эту унизительную мольбу. – Хотя бы примерно!

Он, наконец, оторвался от Сёмы, и его взгляд упал на меня. Тяжёлый, усталый, пустой. Как у санитаров, которые перевозили папу из больницы умирать.

– Перспективы зависят от диагноза. А пока мы не провели полное обследование, я даже диагноза не знаю, не то что прогноза.