Первое обалдение прошло, Жанаев суетливо и бережно стал подбирать рассыпавшиеся табачные крошки, Петров закрыл полуоткрытый от удивления рот, а Семенов, тоном лектора из общества «Знание» растолковывал приседающему и дрожащему одновременно Лёхе, а заодно и приятелям свои действия:

– Когда человек волнуется, у него в кровь такое вещество попадает – орденалин! И если человек вот так задрожал, то надо, чтобы он дрожал сильнее и вообще работал мышцой…

– Какой мышцой? – удивился Петров.

– Ну, всей, какая есть, – гордо ответил знаток человеческой физиологии Семенов.

– Ишь ты… Вумный як вутка. Только не летаешь, – буркнул Петров.

– Это мне Уланов рассказал, – заткнул сослуживцу фонтан лектор. Против авторитета покойного взводного Петров возникать не стал – сидел, помалкивал.

– Так вот ты, Лёха, должен приседать, пока дрожь не кончится. Тогда, значит, орденалин в тебе кончится, и мы тебя спать уложим, а я тебе еще и водки дам пару граммулек. Только ты уж соберись – идти далеко надо будет, пока к своим выйдем.

– Адреналин, – пропыхтел, наконец, первое слово приседающий.

– Вот, Петров, а ты мне не верил! – укорил сидящего бойца Семенов.

– А если б спать сразу уложили? – все-таки огрызнулся Петров.

– А тогда у него могло бы сердце остановиться, и он бы помер. Уланов говорил, что у них так еще в Империалистическую солдатик один помре. Тоже после боя его заколотило, его уложили, шинелками накрыли, а он потом и не проснулся. Вот фершал им и растолковал, что да как. А я видел, как сам Уланов тетку на станции успокаивал – ее тоже колотун тряс. Он мне тогда все и растолковал, как есть, – гордо закончил Семенов.

Крыть Петрову было нечем, а и Лёха трясся уже куда тише. Наконец, эта пляска святого Витта с приседаниями кончилась, и обессиленный гость из будущего сел на траву.

– Водки выпьешь? – спросил Семенов, с неохотой доставая «мерзавчик».

– Молока лучше, – пролепетал голодный и обессиленный Лёха.

– Молока – это мы мигом, – отозвался Семенов и кивнул Петрову. Тот передал каску с надоем и поддержал ее, пока Лёха пил. Сам бы клоун ее точно сейчас уронил – ручонки-то и так не сильно шибкие у него, да еще и ослабел. Потом Лёху совсем развезло, ему помогли добраться до лежбища Семенова, где потомок свернулся клубочком и вырубился.

– И что теперь делать будем? – задал в воздух вопрос Петров.

– Я буду чуни для этого дурня шить. Потом двинем на восток, к своим. Лучше по лесу, на дорогах германцы сигают. Найдем кого постарше званием – сдадим ему этого корешка, пусть разбираются.

– Может, сами поспрашиваем? Вдруг чего полезного расскажет? – не утерпел любопытный Петров.

– Вот сомневаюсь я сильно, – проворчал Семенов, поглядывая на похрапывающего уже Лёху. Блестящий исход лечения как-то сразу задвинул Петрова на задний план, и Семенов уже и держался по-другому, уверенно. Не так уж Петров и страшен, в конце-то концов, разве что язык хорошо подвешен.

– Думаешь, что без толку? Не знает ничего полезного?

– И это тоже. Опять же – а вдруг он расскажет такое, что нам знать не положено? И будем мы потом все в этом самом. По уши, – рассудительно заметил Семенов.

– Тогда надо, чтобы он к немцам не попал. Что скажешь, Жанаев? – спросил горожанин неподвижно сидящего сослуживца. Азиат кивнул.

– Ну, нам тоже к немцам попадать не стоит. Лучше все-таки к своим.

– Что, так с коровой и пойдем? – перевел разговор на другую тему Петров.

– Чем плохо? Бензина корове не надо, спать теплее, жить сытнее, – вполне серьезно ответил Семенов. Он точно знал, что без коровы в хозяйстве – совсем никак. Ни молока для еды, ни навоза для поля. А тут – хорошая такая корова, справная. Не бросать же! Хотя, конечно, к своим ее вряд ли вывести удастся – грохот боя уже не был слышен, да и немцы, которых он видал недавно, вели себя совершенно беспечно, по-тыловому.

– Только идет медленно, как черепаха, – уел крестьянина горожанин.

– Да знаю я. Но вот пока харчем каким не разживемся – только на Зорьку и надежда. От тебя-то, Петров, толку, как от козла молока. Даже мышей ловить не умеешь. Я б тебя даже домашним котом не признал, только языком ехидничать ты горазд! – совершенно неожиданно даже для себя выдал тираду Семенов.

– Я токарь, мне мышей без надобности ловить. А надо будет – я мышеловку сделаю, на что у тебя ни соображения, ни смекалки не хватит, – мрачно возразил Петров.

– Ладно, буду шить чуни – миролюбиво отказался от перепалки Семенов, забрал рукава от шинели, тапки Лёхи и вытребовал у сослуживцев их запас ниток. У каждого было с собой по три иголки с нитками – одна с белой для подшивки воротничка, одна с черной – для всякого и одна с зеленой – обмундирование зашить. Если порвешь что. Только вот у Семенова с Жанаевым иголки были воткнуты за клапан пилотки, а легкомысленный Петров, кряхтя, выудил из пистон-кармана смертный свой медальончик, как назывался эбонитовый пенальчик с откручивающейся крышечкой – у горожанина в нем вместо свернутой в трубочку записки с его данными лежали как раз иголки. Семенов не замедлил укоризненно на Петрова посмотреть, на что тот хитро подмигнул. Ну да, было такое поверье, что если заполнишь эту записку – так и убьют сразу. Потому Семенов записку не заполнил, так бумажка пустой и лежала, а Жанаев, заядлый курильщик, таскал пустой медальон, бумажку на самокрутки пустив.

Ниток было мало, приходилось проявлять солдатскую смекалку. В итоге получилось такое, что наблюдавший за процессом Петров выразил уверенность, что дрыхнущий без задних ног гость точно свихнется, как только увидит свою «обувку». Семенов спорить не стал – чуни и впрямь получились страховидные. Но зато в них можно было уже идти более-менее не глядя под ноги. А что касаемо «с ума сойти», так в армии на этот счет куда как просто. Да еще и во время войны.

Тут Семенов тихо про себя улыбнулся, вспомнив, как взводный говорил, что боец и младший командир на войне ничему удивляться не должен и все воспринимать обязан по-воински, мужественно. И подкрепил это свое высказывание старой историей: как во время войны в их полку тыловик-фельдфебель натурально свихнулся, когда вылез после пьянки из своей каптерки и увидел идущих мимо зеленых лошадей. Ну, то есть он не свихнулся сразу, а решил, что допился до чертиков и терять ему нечего, потому продолжил пьянку и вот после этого окончательно вышел из строя. А лошади те и впрямь были зелеными – их покрасили маскировки ради: тогда, в начале той войны, на маскировке все свихнулись и маскировали все, что можно. Получалось зачастую глупо – вот, к слову, и лошади подохли. Не перенесли покраски. Оно и понятно: лошадки-то живые, не забор какой. Семенову жаль было этих животин, погибших по чьему-то недомыслию, в этом он вполне кавалериста Уланова понимал.

Вот другой пример – когда французы сделали на заводе крашеную стальную копию мертвеца немецкого – здоровенного, взбухшего от гниения прусского гренадера, валявшегося на нейтральной полосе в важном месте – этот да, впечатлил. Стальной футляр, выдерживавший попадание винтовочной пули, французы доставили на передовую, ночью выволокли гнилой труп, а на его место установили подменку, в которой прятался тшедушный французский арткорректировщик с телефоном. И такая штука сослужила добрую службу, позволив французской артиллерии разносить все, что надо, быстро и точно – глаза-то у нее были совсем близко от целей.

Менеджер Лёха

Когда Лёха проснулся, все тело болело и ныло. Сон приснился идиотский, словно он попал в прошлое, как какой-то идиот-попаданец, и его захватила в плен группа советских солдат. Да такой реальный сон, чуть ли не с запахами, логичный, связный, впору другим рассказывать. Давно такие красочные сны не снились. Все же пить не надо на ночь, это вредно. Потом такие сны снятся. Лёха потянулся, скинул с себя одеяло. Широко зевнул, протер заспанные глаза – и ужаснулся. Трое солдаперов. Свежая могильная насыпь, пальто это военное вместо одеяла… Ни фига не сон. Чистый реал. Лёха вздрогнул. И стало очень тоскливо – так тоскливо, что в животе забурчало.

Один из солдат – тот, что дояр – поднялся, подошел поближе и кинул Лёхе два каких-то серых кулька.

– Примерь, – сказал он.

– А это что? – опасливо посмотрел Лёха на странные кули.

– Обувка тебе, чуни называются, – пояснил солдат.

Чуни оказались такой обувью, что любой дизайнер удавился бы. Гуччи с Версачче в рыданьи, иначе не скажешь. Пляжные тапки были вшиты, как подметки, в мешки из шинельных рукавов. Шедевр неандертальской культуры! Лёха осторожно сунул ноги в дырки. Озябшим ступням стало сразу теплее, и это как-то примирило Лёху с этим рукоделием. Или скорее рукоблудием, больно уж вид был неказистый.

– Они ж с ноги свалятся после первого же шага, – жалостливо протянул Лёха.

– А мы, перед тем как идти, их обмотками примотаем – у Жанаева есть запасные, – спокойно ответил дояр, и азиат все так же молча кивнул.

– А когда идти?

– Завтра с утра пораньше и двинем.

– А куда?

– К своим, куда еще. Тебя вывести надо, да самим возвернуться.

– И далеко идти?

– А это ты лучше меня скажешь. Как война-то шла?

Лёха тяжко задумался. Нет, он не был совсем уж тупым – помнил, что под Москвой немцев остановили, но вот когда… Потом вроде Сталинград был. Берлин точно брали, Лёха читал, что только в одном Берлине наши изнасиловали миллионы немок, значит город взяли, иначе как бы немок-то трахать… Писец, какая дурь в голове крутится…

– Не помню я, – вздохнув, признался Лёха.

– Вообще ничего не помнишь? – недоверчиво спросил злобный боец. Впрочем, сейчас он был скорее не злобным, а озабоченным.

– Ну, кое-что помню. Немцев под Москвой разгромили, а потом в Сталинграде.

– Ничего себе, куда забрались, – присвистнул злобный.

– Это где? – проявил свою малограмотность дояр.

– Дярёвня, – передразнил того злобный. – Это бывший Царицын. На Волге.

– А! – воскликнул дояр.

– Толку нам мало, до Москвы-то… Вот если б ты знал, что тут делается или будет делаться вот прямо сейчас… – намекнул злобный.

– Ну, тут партизаны будут потом. (Тут Лёха вспомнил жуткий фильм, который, было дело, смотрел, скачав с торрентов).

– И каратели будут деревни с жителями жечь, – закончил он.

– Ну, а ты кем там работал-то? – спросил заинтересованно дояр.

– Менеджером. В офисе.

Оба красноармейца переглянулись, и видно было, что не поняли.

Лёха, как мог, объяснил.

– Делопроизводитель в конторе, – резюмировал злобный, несколько свысока и презрительно хмыкнув. Лёха не стал спорить зря, хотя такое определение его покоробило, больно какое-то оно было убогое. Про то, что еще и продавцом подмолачивал, почему-то говорить совсем не хотелось.

– Ну что вы на меня так смотрите, – не выдержал он. – Сами, небось, попади в мою шкуру, не лучше бы смотрелись.

– Это ты в смысле чего? – удивился злобный.

– Ну, какая война была 70 лет назад? – перешел Лёха в наступление.

– Империалистическая.

– Первая мировая. И она, считай, всего тридцать лет назад была, – поправил его злобный.

– А до нее – турецкая была, – сказал колхозник.

– Вот. Вот и прикиньте: если б вы там оказались – что бы вы смогли полезного рассказать?

Оба бойца, не сговариваясь, почесали в затылках. Жанаев ухмыльнулся.

– Это ты нас уел, – признался злобный.

– Ну, я мог бы устройство пулемета рассказать. Мосинку, опять же – как-никак магазинная винтовка в то время была бы ко двору… – начал загибать пальцы колхозник.

– Я, пожалуй, по станкам мог бы поговорить. И электричество знаю. Телеграф там, телефон. Опять же все покушения на Александра Освободителя помню.

– За царя значит, а еще комсомолец, – ехидно прищурился колхозник.

– Тот царь полезный был – вас же, балбесов, освободил – вспыхнул злобный.