Дана Делон: Аид и Персефона. Симфония судьбы

© Дана Делон, 2025

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

Prologus

Судьба. что это такое? Предначертание всех событий или удобное оправдание, позволяющее снять с себя ответственность? Смертные размышляют, стоит ли ей противиться или позволить себе идти за ней туда, где им будто бы суждено быть.

Судьба – божественный замысел? Не совсем. Даже боги избегают говорить о ней: им неприятна мысль, что есть сила, перед которой они ничтожны. Нити судеб принадлежат не им, а мойрам – трем сестрам, что прядут жизнь, отмеряют ее и обрывают. Но история знает двоих, кто бросил вызов судьбе, – Аида и Персефону.

Когда он увидел ее на цветущем поле, солнце клонилось к закату. Ветер колыхал тонкий хитон, в руках она держала охапку весенних цветов. Он так сильно был поражен ее красотой, что ни правила, ни устои, ни даже мойры не могли остановить его. Персефона подняла глаза – прозрачные, зеленые, как горное озеро, – и, встретившись взглядом с владыкой теней, поняла: их пути связаны навеки. Они пошли против судьбы. Их любовь едва не погубила мир.

Когда богиня весны приняла из рук бога смерти гранат, алый сок потек по пальцам, как жертвенная кровь. Персефоне было все равно – на законы, богов, на весь мир. Ей нужен был только он. Так что же такое судьба? Дорога без развилок или тропа, где каждый шаг меняет направление пути? Мойры любят распутывать свои нити и наблюдать за тем, как они блестят в свете факелов. Однако порой судьба склоняется перед теми, кто осмелился любить. Не потому, что им позволено, а потому, что их чувство сильнее ее самой.

В Париже так часто идет дождь, что этот февральский день не стал исключением. Мокрые мостовые поблескивали под желтым светом уличных фонарей. Парижане кутались в шарфы и воротники пальто, спеша поскорее попасть туда, где им было бы тепло.

На балконе одной из старых мансардных квартир, где трещины в стенах помнят голоса великих французских поэтов, стояла молодая женщина, сотканная из весны и ночи.

Это была Персефона. Ее светлая кожа переливалась серебристой пыльцой в жемчужном свете луны. Волосы меняли цвет в зависимости от настроения и времени года: сейчас, в феврале, они всё еще были чернее ночи и опускались до талии, гладкие, как шелк. Полные губы Персефоны – винного цвета, а зеленые глаза напоминали болотную топь. На голове ее – венок, сплетенный из сухой розовой лозы: шипы торчали, но не ранили кожу, нарциссы украшали плетение, а в центре венка сверкал гранат, рубиновый, как кровь. Того же оттенка был ее хитон, сбоку заколотый фибулой в форме черепа. На ногах – черные сандалии до колен.

Персефона была столь красива, что даже боги ахали при виде нее: идеальные черты лица, прекрасные волосы, кожа, фигура… Но почему-то тем, кто смотрел на нее, в голову приходило только одно: проклятая красота. Таинственная улыбка, сияющая в ночной мгле, лишь усиливала ее мистическое очарование.

Персефона смотрела вниз, на узкую улочку, залитую светом фонарей. Там, среди потока смертных, шагал он. Черная куртка, рваные джинсы, спутанные светлые волосы и голубые глаза, в которых отражалась мальчишеская дерзость. Его звали Тристан.

Персефона долго не могла отвести от него взгляд. В этом парне было что-то живое, настоящее, то, чего она не видела уже вечность. Мир, казалось, замедлился, и даже ветер стих, чтобы не мешать богине изучать его. Но позади нее, прямо за спиной, сгущалась тень. Воздух стал тяжелее. Персефона почувствовала знакомое присутствие – холодное, властное.

– Чем занимаешься, свет моих ночей? – раздался голос из темноты.

– Наблюдаю, – прошептала она, не отрывая взгляда от парня.

Она знала таких, как Тристан. Они либо умирали молодыми, либо становились разочарованными в жизни стариками. Огонь в их венах сжигал их самих на пути к мечте.

– Покажи мне, о чем он мечтает, – попросила Персефона у ночи.

Гром ударил, молния заклубилась в облаке. Грезы Тристана вспыхнули в этом электрическом тумане: перед ней предстало видение – полный стадион, толпа ревет, парень на сцене без футболки, торс покрыт каплями пота, тело украшено татуировками. Он читает рэп, громко, быстро, надрывно под биты, которые в эту самую секунду рождаются в его голове.

– Музыкант, – задумчиво произнес голос из клубящихся теней. – Чем он тебя привлек?

– Жаждой жизни… – ответила Персефона.

Хотя Тристан был далеко внизу, она видела его глаза: в них пульсировал голод – жадный, как зверь в клетке. Жажда доказать, воплотить, вырваться. Но Персефона знала – кое-чего не хватало. Одного-единственного, самого главного. Чтобы дойти до вершины, о которой мечтает Тристан, чтобы его голос зазвучал сквозь века – как крик Орфея, теряющего Эвридику, – душа должна быть расколота. Не просто тронута безответной любовью, а раздроблена ею.

Любовь не творит гениев. Это делает кое-что другое… Боль.

– Нужна девушка, – прошептала ночи Персефона.

Та, что заглянет в него глубже всех, заставит поверить, полюбить. А затем исчезнет, оставив на сердце шрам. Боль от утраты – вот что делает творца бессмертным.

Чуть дальше, на крытой террасе роскошного ресторана, сидела она – в персиковом платье, с идеально уложенными каштановыми волосами и потухшим взглядом принцессы, уставшей быть идеальной.

Персефона щелкнула пальцами и вселилась в сознание девушки. Ее мысли и чувства вспыхнули перед богиней, словно аккуратно разложенные карточки в безмолвной картотеке. Девушку звали Ирис. Скрипачка… Звуки сопровождали ее повсюду: нежность струн в ее пальцах, бесконечные гаммы, строгий ритм репетиций. И все же, где-то глубоко в душе, в ней жила тайная тоска: мечта о мгновении тишины, о дне, когда музыка умолкнет и позволит ей просто быть собой.

«Какая ирония, – усмехнулась богиня. – Дар, что для одних – недостижимая мечта, для других становится оковами».

Она перевела взгляд на юношу. Тристан мечтал жить музыкой, но парень из марсельского гетто вынужден был хвататься за любую подработку, лишь бы по ночам соединять биты и писать тексты. Музыка была его свободой и спасением, в то время как для Ирис она превратилась в клетку.

– Ты не вмешивалась в дела людей сотни лет. – Ветер донес до нее знакомый мужской голос, и от этого тембра по коже пробежали мурашки. – Почему именно они?

Персефона улыбнулась:

– Они такие разные… и в то же время одинаковые.

– Ничего не напоминает?

Аид появился так, как это умел только он: вырос из тени. Черты лица – резкие, грубые, хищные. Черные волосы зачесаны назад, глаза, что меняли цвет в зависимости от настроения, сегодня были кристально-голубыми и сверкали, точно звезды. Темная щетина подчеркивала угловатый подбородок. Хитон насыщенно-пурпурного цвета открывал сильные руки и плечи. Заколот он был фибулой в виде синего пламени – символом силы Аида. В крепких руках, покрытых, точно рисунком, ярко выраженными венами, он держал бидент – двузубец, хранящий власть над смертью.

– Напоминает? – Персефона улыбнулась.

Он протянул к ней руку и нежно обхватил ее шею. Их взгляды встретились – смертельный лед и зеленое пламя.

«Нас», – пронеслось в ее голове, и по коже пробежали мурашки. Он не произнес это вслух, но она услышала. Она всегда его слышала…

– Я хочу наградить их любовью, – прошептала богиня, прижавшись к мужу.

Аида окутал ее аромат, и он втянул его с такой силой, будто нуждался в нем, как смертные нуждаются в воздухе.

– Ты покинула царство мертвых ради этого? – в его голосе звучал упрек.

Персефона пожала плечами и сильнее прижалась к крепкой груди мужа.

– Мне стало скучно, – призналась она.

Он усмехнулся, и мир будто дрогнул.

– Снова хочешь испытать судьбу, но теперь через чужие сердца?

Зеленые глаза богини засверкали.

– Не только… Возможно, я делаю это ради искусства.

Широкая, властная ладонь легла на ее волосы. Богиня провела пальцами по холодным плечам мужа и заглянула ему в глаза, да так, что у него перехватило дыхание.

– Любовь всегда была нашим самым прекрасным наказанием, – прошептала она.

Аид замер, полностью покоренный супругой.

«Ты правда этого хочешь?» – вновь прозвучало в ее голове.

Она лишь кротко кивнула. Аид медленно поднял руку и щелкнул пальцами, не переставая смотреть в глаза жены. На улице заиграла музыка. Парень и девушка повернулись на звук. Потухшие карие глаза Ирис встретились с небесно-голубыми глазами Тристана.

Персефона ликовала: она ненавидела судьбу и мойр, что плетут ее. Судьба всегда требует покорности. Она открывает одни двери и закрывает другие. Но есть силы, которые не признают ее власти.

Запретная любовь. Пожалуй, единственное чувство, что заставляет сердце биться сильнее всего. Оно существует вне логики, против правил, за пределами дозволенного. Оно не просит – оно вторгается. Вламывается в жизнь, сжигая все изнутри. Такую любовь не выбирают – в нее падают, как с обрыва. Смертельно. Болезненно. Навсегда. Запретная любовь не умоляет: «Будь со мной». Она требует: «Будь моим, несмотря ни на что!»

Аид знал это лучше других. Его запретная любовь стояла перед ним – живая, красивая, коварная. Персефона. Та, что принадлежала свету, но выбрала мрак. Та, которую он должен был отпустить, но удерживал – из года в год, из века в век. Она тлела в его руках… согревала и обжигала. Сводила с ума своей свободой, красотой и непокорностью.

Запретная любовь – это и проклятие, и дар. Она не принадлежит ни одному миру – ни божественному, ни человеческому. Она живет в сверкающих грезах и ночных кошмарах. А судьба? Она противится такой любви. Но что сильнее? Судьба или любовь? Об этом я и поведаю тебе, дорогой читатель.

Акт I

Из зеркала на Ирис смотрела девушка с кудрявыми растрепанными темными волосами. «Опять выпрямлять», – с раздражением подумала она и взяла в руки утюжок для волос. Сегодня – финал Международного конкурса Лонг-Тибо в Театре Елисейских Полей. Все должно быть идеально.

Ирис распахнула окно и принялась горячей плойкой исправлять естественную форму своих волос. Мысленно она снова и снова прокручивала каденцию из концерта Сибелиуса, представляя, как пальцы бегут по грифу. Но вместе с музыкой в голову лезли и страхи.

Что, если во время концерта оборвется струна «ми» – самая коварная, тонкая? Что, если под светом софитов руки вспотеют и смычок начнет скользить? Что, если яркая подсветка ударит в глаза и она потеряет контакт с дирижером? Что, если пальцы на двойных нотах дрогнут и вместо нужного гармоничного звука раздастся резкая фальшь? В прошлом году на Олимпиаде музыкантов она едва не проиграла – тогда чуть не победила Блэр Роше, американка, которая буквально дышала ей в спину и, казалось, только и ждала момента, чтобы обойти ее.

Иногда Ирис было горько от этой вражды: ведь они с Блэр знали друг друга с детства, вместе проводили летние смены в музыкальных лагерях в Зальцбурге, ночами играли дуэтом, смеялись. Но все изменилось, когда им было четырнадцать. Ирис выиграла международный конкурс юных скрипачей имени Артюра Грюмьо в Брюсселе, и Блэр, рыдая, толкнула ее за кулисами и выкрикнула, что жюри подкупила бабушка Ирис – Софи де ла Фонтен, бывшая оперная дива, которая решила вырастить из внучки скрипачку и уже в три года всунула ей в руки крошечную скрипку.

Ирис поймала свой взгляд в зеркале. Темные глаза всматривались в собственное отражение. Иногда ей казалось, что она не узнает себя. Девушка с этим надменным выражением лица, выпяченным подбородком и гордо поднятой головой – это она? Или всего лишь защитная маска, созданная для сцены? Маска в мире, где она обязана быть первой, сиять на пьедестале… мире, где каждый мечтал столкнуть ее вниз. Ведь победителей не судят, и неважно, как именно ты дойдешь до заветного первого места.