– Твоей маме сейчас не до нас, Варь. Иди книжки лучше почитай – у бабушки наверняка что-то найдётся по твоему списку для колледжа.

Я пошла в дом. В мою сторону полетела горсть мелких камешков. Хорошо, что уже не слов. Терпеть не могла, когда он огрызался. Терпеть не могла его всего. И не понимала, отчего это человек с бутылкой пива и на грани развода мог разбираться в жизни лучше, чем я.

Дядя Гена, смертник и утопленницы

Рассвело в 3:10. Солнце постепенно заливало комнату светом, будильник шуршал секундной стрелкой – я вертелась, пытаясь спрятаться от свечения и не пережариться под одеялом. Раз в двадцать минут я встречалась взглядом со стрелками часов. В 6:30 поднялась с кровати и побрела на кухню.

Бабушка сидела у окна. Растрёпанная, в одной сорочке, она намазывала на ломоть чёрного хлеба толстый пласт белого масла. Меня не видела – взглядом рыла в стене туннель. Смотрела в одну точку и механично давила ножом масло.

– Ой, Варя, ты уже. А я тут… С плохими новостями сижу.

– А чего могло случиться, ба? Ты же ещё из дома не выходила.

– А сны я видеть перестала, что ли? Мне мама приснилась. Мамочка-покойница.

Я включила чайник и села рядом. Я с детства знала, что в нашей семье это не к добру. Мама говорила: «Снится покойник – просыпайся сразу. Изо всех сил просыпайся. И ни в коем случае не иди следом. Кто пойдёт за покойником во сне – умрёт в жизни».

Так ушла моя прабабушка. Говорят, открыла глаза, успела сказать, что ей Петенька приснился (покойный сын) – за руку взял и увёл. Сказала и снова уснула. И не проснулась больше.

Я после этой истории, помню, долго отходила. Всё думала: а что, если не смогу проснуться? А что, если во сне не послушаются ноги? А что, если с этим сном я заранее узнаю про смерть близких? Жутко.

Я снова вернула себя к бабушке на кухню, к закипающему чайнику и ломтю хлеба с маслом.

– Ба, так что тебе приснилось?

– Мама, твоя прабабушка. Она плыла по нашей Онеге на лодке. Причалила к берегу и позвала к себе двух девчонок – лица ещё такие знакомые. Никак не могу вспомнить кто. Но это точно наши, деревенские. Мама предложила им сесть – они сели и уплыли вместе с ней. Всё.

Конец истории мне понравился. В лодку села не я и не кто-то из родных – значит, можно завтракать и жить дальше. Я потянулась за блюдцем.

– Да ладно, бабуш. Это просто сон.

– Просто сны – это когда ты спишь в своей мягкой кровати в городе! А здесь, в деревне, всегда всё точно.

– Хорошо, как скажешь.

Я плеснула горячий чай на блюдце, чтоб остывал, и встала к буфету за вафлями.

В коридоре что-то бахнуло. Входная дверь с треском открылась – на пороге появился двухметровый дядя Гена, бабушкин брат. Он жил через дорогу – тоже один, как и ба. Тоже работяга, как и все у них в роду. Вот только пьющий. Оттого и выглядел теперь всегда плохо. Высокий, худой, загорелый. С большим носом и морщинистой кожей (это и морщинами назвать было сложно – рубцы-каньоны) землистого цвета. Он стоял, как и всегда, с опущенными плечами и головой (вниз и набок) – иначе в бабушкин дом со своим ростом он не помещался.

Я решила, что он пришёл за спиртом: хоть и получал от бабушки по шее, а всё равно ходил и просил. Взглянула на бабушку – в её глазах как по буквам читалось: «Все мозги пропил, дурак!».

Дядя Гена перешагнул порог, скомканно поклонился и так же скомканно протараторил: «Вы это чё? Обе не спите, да? А я вам весть дурную принёс про девчонок бабы Маши». Он активно жестикулировал правой рукой без указательного пальца (с бабушкиных слов, это он его ещё лет двадцать назад потерял – баловался с пиротехникой).

– А! Точно, бабы Маши! – Бабушка поднялась со стула. – Утопли, что ли?

– Уже всё знаешь? – Дядя Гена шагнул в кухню, перегнулся в поясе и длинными руками подвинул к себе табуретку, спрятанную под столом.

– Да сон мне приснился. Мама на лодке двух девчонок забрала с собой.

– Вот, так оно и было. Утопли две девочки сегодня ночью. В озере нашем. Видно, большой компанией отдыхали, а эти две пошли купаться. Плескались в озере да и утопли. – Дядя Гена подвинул к себе вазочку с конфетами, тут же развернул одну из них и закинул в рот.

– Авой-вой! А ты как сам узнал?

– Нашептали, в деревне не я один ночами не сплю.

– Ох, как и пережить такое! Надо до Маши сходить – может, помощь какая нужна. Да ясное дело нужна. А то городские приедут – толку никакого, тоску разве что наведут. Авой-вой, Генка. Сколько им было-то? Лет шестнадцать, как Варе?

– Угу. Молоденькие совсем.

– Вот как оно бывает. Куча народу рядом, озеро неглубокое, открытое, купаешься – у всех на виду. А как беда, так опять, поди, никто не слышал и не видел. Ещё ведь в самый канун Русальной недели.

Я передумала насчёт чая и вафель за компанию с ба. И уж тем более с дядей Геной. Не могла уже слушать – ни причитаний, ни новых историй. А вот есть хотелось. Я взяла вчерашнюю калитку с пшеном, накинула на сорочку бабушкин платок и пошла в огород – завтракать на солнце.

* * *

Бабушкин огород – сплошная болотина. Канавка тут, канавка там: провалишься – засосёт. Так говорил папа. На деле же я падала в эти канавки много раз, и самое худшее из последствий – папины истерики из-за чёрной жижи в моих волосах.

Я шла строго по деревянным мосточкам – искала самые прогретые, чтобы сесть и позавтракать.

Пройдя до бани и обратно, я села напротив маленькой деревянной избушки. Её лет сорок назад, ещё в бабкину молодость, смастерил для детских игр мой прадед. Всё как полагается: подкова над входом, внутри – столик с табуретками, полки с посудкой, кроватка с подушкой и лоскутным одеялком, застеклённое окно с кружевными занавесками. Входная зелёная дверь избушки уже давно разбухла и встала вкривь. Захочу – не пролезу.

Из-за избушки выскочила кошка Динка – бабушкина дикарка. Ни к кому на руки не шла. Вот и сейчас, зыркнув в мою сторону, раскрыла маленькую пасть, прошипела и пошла дальше по своим делам за летнюю кухню. Уже и не кухню вовсе – так, сарай. Когда-то папа пёк здесь пироги с щавелем. Разрешал сидеть у него на плечах, держаться руками за подбородок и подсматривать. И там же, на плечах, жевать первый готовый треугольный пирожок. Даже не ругался, когда по моему подбородку тёк липкий сироп – прямо на его шею, иногда и за шиворот.

Я дожевала тугую (вчерашнюю) калитку и легла на мосточки – солнце уже грело, но воздух был прохладный, без мошкары и комаров. Я мигом провалилась в сон.

Проснулась резко – от громкого рёва на дороге. Кто-то пролетел мимо нашего дома к мосту. С секунду я рассматривала бабушкину соломенную шляпу (кто-то заботливо прикрыл мне лицо) и маленького муравьишку на ней. И тут же услышала:

– Вот срань! Опять этот смертник со своим драндулетом! – Это был голос ба с веранды. Она потопала в мою сторону – я ей навстречу.

– Ба, кто там смертник?

– Разбудил, да? Пролетел мимо дома – ведь правда, пролетел, едва земли касался. Не местный. Местные знают, что здесь опасно: тут тебе и мост кривой, и поворот резкий, и дорога наша как стиральная доска, и фуры с каменоломни носятся. И всё тут, на нашем пятачке.

Бабушка шустро передвигалась к грядкам и продолжала бурчать:

– Ещё одни мозги с моста смывать – вот не хватало.

– Да бабушка! Все разговоры к одному.

– Ну, Варь, не все живут долго и счастливо. Вон такие дураки точно нет. Посмотри-ка, обратно полетел.

Полетел. А потом снова. Бабушка рыхлила грядки за бывшей летней кухней и ворчала в сторону забора. Смертник так и гонял по нашей дороге туда-сюда, а я смотрела. Едва ли можно было что-то разглядеть: только копну волос, красный бензобак, красный металлический хвостик за сидушкой и большую круглую фару над передним колесом. А как не разглядывать? Рядом с бабушкиным домом появилась жизнь и гоняла туда-сюда. Туда-сюда. И на мою радость, это были не змеи и не сосед-алкаш.

Я то подходила ближе к забору, будто просто задумалась, то уходила к грядкам, будто искала клубнику. Заметит меня или не заметит?

Раздался тягучий гудок. Я выглянула из-за дома на дорогу – смертник со своим драндулетом стоял у нашей калитки. Я взглянула на бабушку – ба разогнулась, посмотрела в сторону дороги. Приняла вызов. Положила тяпку, вытерла руки о футболку, сдула чёлку со лба и пошла к нему – снова бурчала и фыркала.

А минуты через две вернулась.

– Это он с тобой здоровался. Красивая, говорит, у меня внучка. Хочет тебе лично привет сказать. Пойдёшь или послать его куда подальше? Могу и нашептать что-нибудь, чтоб головой ударился – не сильно, но дорогу сюда забыл. Надо?

– Да бабушка, угомонись. Я подойду.

Тут я вспомнила, что была в сорочке, без лифчика. Не расчёсывала волосы и ещё не чистила зубы. Позорище. Выглянула из-за дома, опрокинула голову вниз-вверх, чтобы взъерошить русые висюли, крепко сжала губы, сложила руки крестом и пошла к калитке. Он стоял всё там же. Красивый, кудрявый, со светлыми глазами и длинными пальцами. Жаль, что смертник.

– Ну? – Я решила, что буду говорить ёмко, чтобы он не уловил несвежее дыхание.

– Привет, Варя. Твоя бабушка меня не обманула? Ты Варя?

– Ага.

– Слушай, приходи вечером на озеро. Я там с другом буду. Отдохнём немного. Подруга есть?

– Ну есть.

– Во, класс. Бери подругу и подваливайте к нам часам к семи. Ага?

– Эм, ну не знаю. У меня строго с прогулками.

– Смешно. Ну давай, до встречи вечером. Ага?

Он подмигнул – глаза на солнце как два крыжовника. Нажал на педаль и с прежним рёвом помчался в сторону моста. А я опять крепко сжала губы. На озеро вечером? Мне нельзя. Подругу взять? Значит, не шибко-то я ему и понравилась. Подругу, точно – надо было срочно позвонить Лизе.

Я развернулась к дому и дёрнулась: в прямоугольнике форточки торчал отец.

– Что это? Что ему надо? Что это за бестолочь такая – гудеть под окнами? Ты ему сказала, что он волосатая бестолочь?

– Да, пап, конечно.

Бинго, прокатило: больше вопросов не было. Я опустила голову и пошла в дом. Для отвода глаз взяла с полки рандомную книгу («Поющие в терновнике») и легла выжидать, когда отец выйдет на улицу. Надо было позвонить Лизе. Рассказать, что я в деревне, расспросить про утонувших девочек, договориться про озеро и попросить её молчания.

– Варя, ты уверена, что тебе это стоит читать? Не рано? Может, возьмёшь что-то по списку для колледжа? – Папа снова завёл старую песню.

– Может, и возьму.

– Возьми-возьми. Хоть какой-то толк.

– Пап, я вечером к Лизе схожу. Ты не против?

– Если родители у неё будут дома, не против.

Я кивнула. И уже мысленно добавила: «Конечно, они будут дома. Ой, или нет. Ой, или нас тоже там не будет. Но какая разница – ты всё равно ничего об этом не узнаешь».

* * *

Папа вернулся в дом, держа за бока большую картонную коробку. Демонстративно поставил в центре, перед диваном, на котором лежала я. И достал из неё антенну. Громко вздохнул: мол, бабушка носится по огороду, он занимается какими-то важными антенными делами, а я тут валяюсь с книжкой.

– Мне может понадобиться помощь. Выйдешь?

– Да, пап. Если что, я услышу.

– Лучше бы вышла – я полез с антенной. Большое дело делаю: теперь не только Первый канал глядеть будем.

– На крышу?

– Бери выше: на берёзу.

– Ладно, пап, я дочитаю главу и выйду. Ещё страниц десять.

Он ушёл, а я дочитала до конца главы и пошла к комоду с бельём: за лифчиком. Он у меня был единственный. Бежевый с кружевной салатовой оборкой и салатовой бусинкой между чашечек – подарок от мамы на первую грудь.