Пол вспоминал впоследствии, что его поразило, как хорош собой был Леннон и как прекрасно пел. Интриговало его и то, где Леннон давал маху: на гитаре он играл странно, пальцы на накладку ставил простым, но каким-то незнакомым образом, да к тому же путал слова. Сам не понимая отчего, Пол был очарован.

* * *

Прежде всего необходимо отметить, что встретились они далеко не как равные. У подростков даже малая разница в возрасте – неодолимая пропасть: каждый год равен поколению. Джон был не просто старше – он уже завоевал видное место в тесном мирке подростков из юго-восточного Ливерпуля. Он держался с шиком, мог похвастаться лихой дружеской компанией, да к тому же играл в скиффл-группе, в которой был безоговорочным лидером. Для своего тогдашнего окружения он был человеком, очарованию которого нельзя не поддаться. Девчонки влюблялись в него, парни побаивались. Пол, стоя у сцены и задрав голову, понимал: если он хочет подружиться с Джоном и однажды выйти на сцену вместе с ним, именно ему, Полу, придется прилагать усилия. Джону Леннону все равно.

Впрочем, сознавал Пол и то, что шанс у него все-таки есть: на орбиту Леннона он сможет выйти, воспользовавшись их общей страстью к рок-н-роллу (оба любили и слушать, и играть его). Именно поэтому Пол и хотел познакомиться с Ленноном: он искал товарищей, таких же повернутых на музыке, как он сам. Сев когда-то за отцовское пианино, он быстро и всерьез заболел музыкой. С тех пор как у Пола появилась гитара, он, по словам своего брата, пропал. Играл в спальне на кровати, и в гостиной, и в туалете – всюду и каждую секунду, когда были свободны руки. Он разучил скиффл- и рок-н-ролльные аккорды и пел под собственную игру. Получалось у него неплохо, и он об этом прекрасно знал. Так что как бы Пол ни восхищался в тот день Ленноном, но одновременно и «прослушивал» его.

Кроме любви к музыке и открытого недоверия к авторитетам, у Пола и Джона была еще одна общая черта: оба носили в душе рану. И тому и другому за короткую жизнь довелось перенести тяжелые события, которые надорвали им сердца, отвратили от окружающих и оставили шрамы, которым не зажить никогда.

* * *

К тому времени, как Пол Маккартни встретил Джона Леннона, его мать восемь месяцев как умерла. Мэри Мохин происходила из ирландских католиков и выросла в бедности, вторым ребенком из четверых. Ее собственная мать умерла при родах, когда Мэри было девять. Отец, родом из графства Монахан, перевез семью обратно в Ирландию и тщетно пытался зарабатывать на жизнь фермерством, пока не бросил и не вернул всех в Ливерпуль – без гроша за душой, вместе с новой женой и приемными детьми, с которыми Мэри и ее сиблинги^[3] не ладили. Должно быть, беспорядочное детство и поселило в Мэри крепкое убеждение, что полагаться можно только на себя. Она рьяно занялась карьерой медсестры, специализируясь на акушерстве. В тридцать лет она, незамужняя, работала старшей медсестрой по палате. Мэри Мохин много лет водила дружбу с семьей Маккартни, ирландскими протестантами, и недавно съехалась с подругой, Джинни Маккартни. А у Джинни был брат Джим, продавец хлопка, рукастый мужчина, к тому же бывший лидер полупрофессионального джаз-бэнда – и до сих пор не женат, несмотря на свои почти сорок. Была ли то поздняя любовь или их гнало одиночество – теперь понять невозможно, однако в апреле 1941 года Мэри и Джим поженились. Их первенец, Джеймс Пол, появился на свет через четырнадцать месяцев. Питер Майкл, которого все называли Майком, еще через восемнадцать.

С младых ногтей Пол умел добиваться своего, да так ловко, что никто не возражал ему и даже не замечал его трюков. В 1953 году он сдал «Одиннадцать плюс»^[4] и поступил в престижную гимназию, Институт Ливерпуля. Тогда был чуть ли не последний раз, когда Пол сделал так, как хотели родители. Заметив, как сыну нравится играть на пианино, которое стояло в гостиной, Мэри с Джимом наняли ему педагога, но через несколько недель Пол бросил занятия. Он не желал разучивать гаммы и читать точки на бумаге – он хотел сразу играть то, что нравилось. Родители посоветовали сыну пойти заниматься в хор при Ливерпульском соборе – пел-то он прекрасно; однако Пол нарочно запорол прослушивание. Самосаботаж часто случался с ним в школьные годы. Не то чтобы ему было тяжело учиться – как раз напротив, он удивительно быстро схватывал. Не было проблем ни с учителями, ни с одноклассниками: Пол был общительным и очень милым ребенком. Дело в том, что он очень хорошо понимал, что ему интересно, а что наводит скуку, и упрямо сопротивлялся указаниям, что делать.

Семьей заправляла Мэри. Джим Маккартни был веселым, хорошо одевался, был горазд пошутить, но именно Мэри задавала стандарты чистоты в доме, тон в одежде и манерах и требовала, чтобы этого придерживались. Впрочем, и она была женщиной теплой, не скупилась ни на объятия, ни на поцелуи. Подростком Пол ревностно отстаивал независимость от матери: даже Мэри было не под силу усадить сына за пианино, если он того не желал. Но все равно он уважал мать. Во всяком случае, видел, как много она работает. Мэри была акушеркой и патронажной медсестрой, ухаживала за окрестными семьями, которые ее очень уважали и часто дарили подарки. И немудрено: она творила счастье! Кроме того, именно у Мэри Пол искал утешения, когда его одолевала тревога (позже он напишет об этом песню Let It Be). По воскресеньям Мэри готовила традиционное жаркое, а Пол лежал на ковре и слушал, как отец играет на пианино разные песенки: Lullaby of the Leaves, Stairway to Paradise… Пианино было сердцем дома и центром общественной жизни: собирался ли клан Маккартни в гостиной или в пабе, обязательно пели песни, часто – под аккомпанемент Джима. Музыка стала крепко ассоциироваться с любовью и счастьем. Пол рос в маленьком чуде – в любящей семье – и, как все на его месте, не понимал своего счастья до тех пор, пока счастья не стало.

Маккартни жили небогато. Хлопковая промышленность хромала, платили Джиму гроши, к тому же поговаривали, что он неравнодушен к скачкам. Но благодаря тому, что Мэри брала сверхурочные смены, дела у семьи шли достаточно хорошо для того, чтобы переехать из бедного, неблагополучного Спика в знакомый, но более новый дом по Фортлин-роуд в Аллертоне, в южный пригород Ливерпуля. Полу в то время было почти четырнадцать. Новый дом ему приглянулся; нравилось ему и то, что, выйдя на улицу, быстро попадаешь совсем в другой мир: поля, луга, коровы. Однако через год ему предстояло совсем другое путешествие. Как-то раз Мэри Маккартни почувствовала боль в груди и списала все на менопаузу. Доктора сказали, что пустяки, однако вскоре Мэри стало хуже. Она отправилась к онкологу, который посоветовал немедленно делать операцию, но было уже поздно. Мэри умерла в возрасте сорока семи лет. Сгорела за месяц. Ни Пол, ни Майкл не знали почти ничего о болезни матери, пока та не легла в больницу по какой-то таинственной надобности, а их сплавили к тете и дяде. И вот отец позвал их в гостиную сообщить страшные вести. Услышав их, Майкл расплакался, а Пол между тем спросил: «На что же мы будем жить без ее зарплаты?» Со стороны звучит бессердечно, и сам Пол будет много лет переживать из-за этих слов, однако для меня они звучат душераздирающе: так молодой гиперактивный разум разгоняется, чтобы убежать от невыносимой душевной травмы.

Многие черты зрелого Пола Маккартни уходят корнями в биографию Мэри и определяются ее смертью: и его рабочая этика, и преданность семье, и потребность помогать окружающим наслаждаться жизнью. Кроме того, смерть матери поселила в нем неодолимое желание казаться неуязвимым. Майк вспоминает, что трагедия ранила Пола намного глубже, чем казалось со стороны. От горя он ушел в себя и какое-то время не подпускал окружающих, даже самых близких. Как он сам выразился после: «я научился уходить к себе в раковину». Во взрослом возрасте, когда Пола одолевали боль, тоска или гнев, чаще всего он скрывал чувства (выплескивая их только через музыку). Из-за этого нередко людям было сложно ему доверять, да и вообще казалось, что по-настоящему они его не знают.

Ни Полу, ни Майклу ничего не объяснили о смерти матери. «Мы представления не имели, от чего она умерла, – рассказывал Пол. – А хуже всего было то, что все держались стоически и ничего не об этом не говорили». Родственники больше утешали Джима, чем детей. В 1965 году, по воспоминаниям Майка Маккартни, они с Полом приехали к тете Джин на Рождество – первое Рождество без мамы. Видя, какие они ходят несчастные, Джин сказала: «Так, мальчики. Я понимаю, что вам тяжело, но надо же думать и о других. Об отце подумайте! Я понимаю, это тяжелое потрясение, но не вы одни пережили трагедию, и надо как-то уметь ее переживать. Пора взять себя в руки».

Джин не хотела быть жестокой. Взять себя в руки – жизненно необходимый навык, без которого было не обойтись человеку, пережившему войну и нищету. Однако ее слова словно отняли у детей Маккартни их собственную потерю, заставили похоронить боль глубоко внутри (сегодня в психологии это называется «лишить права горевать»). Пол научился носить личину безукоризненного душевного самообладания, как тяжело бы ему ни было на душе. Лишившись возможности горевать, юный Пол также вынужден был столкнуться с чрезвычайными экзистенциальными вопросами, которые большинство задает себе много позже, если задает вообще. В первые дни после смерти Мэри Пол молился, чтобы она воскресла. «Эдакие дурацкие молитвы, знаете, – вспоминал он. – Если Ты ее вернешь, я до конца жизни буду хорошим мальчиком, и все такое. И потом я думаю: вот и доказательства, что религия – ложь. Молитвы не сработали именно в тот момент, когда я больше всего нуждался в помощи».

* * *

Мать Джона Леннона в июле 1957 года была жива, здорова и, как казалось некоторым, даже слишком весела. Джулия Леннон в то время занимала центральное положение и в жизни сына, и за ее пределами: мать была ему задушевной подругой и в то же время оставалась недосягаема. Дело было не в том, что она не любила его или он ее, – просто Джону казалось, что она не хочет быть ему матерью, и это надрывало ему сердце.

В 1929 году в ливерпульском Сефтон-парке семнадцатилетний парнишка по имени Альф Леннон повстречал пятнадцатилетнюю девушку по имени Джулия Стэнли. Альф был из рабочей семьи католиков-ирландцев, низкорослый и неугомонный – рисковый чаровник, да и пить умел. Родители Джулии были протестантами и относились к среднему классу, сама она была худенькая и по-своему очень красивая, с ярко-рыжими волосами и ладным, благородным лицом. Между ними завязались длительные, но непостоянные отношения. Альф поступил служить в торговый флот и на долгие месяцы уходил в море. Джулия к тому времени уже бросила школу и работала в кинотеатре билетершей. Влюбленные виделись, только когда Альф возвращался в Ливерпуль, при этом она никогда не отвечала на его письма, а при встрече держалась холодно. Впрочем, возможно, это обоих устраивало. Поженились они в 1938 году в результате спора, вышедшего из-под контроля: она поспорила, что он никогда не сделает ей предложение, а тот взял и сделал. Джулия сказала «да», потому что искала приключений и потому что все бросились ее отговаривать.

Джулия была четвертой из пяти сестер, и родители их гордились, что воспитывают дочерей в атмосфере культуры и саморазвития. Отец научил Джулию играть на банджо, и она разучила популярные американские песни: либо доставала ноты, либо подбирала с фильмов и пластинок. Из пяти сестер Джулия считалась самой свободной душой: бунтарка, хулиганка, замуж идти не хочет. Мими, самая старшая, которую с Джулией разделяли восемь лет разницы, была в некотором смысле ее противоположностью: крайне ответственная, она стремилась к высокому положению в обществе и верила, что достичь можно всего, если прилежно трудиться. Впрочем, не лишена она была и чувства юмора, и, легко осуждая, она так же легко прощала. Поэтому, несмотря на противоречия, Джулия и Мими оставались близки.