Когда она на Высоте.

Остановиться иногда

На то мгновение – опасно,

Она в движении всегда

И потому она прекрасна!

Ах, только б не остановиться…

ВАЛЕНТИН ГАФТ. ФУЭТЕ

Сколь много страниц исписано об истории рода человеческого – намного меньше книг об истории человеческого Родства.

Не являются ли откликом на недостижимость евангельской мечты – «возлюби ближнего своего» – знаменитые строки: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте»? Оптимистичный аккорд прозрения меж семьями Монтекки и Капулетти столетиями опровергается братоубийственными войнами между племенами, этносами, классами, сословиями и народами.

Одно из произведений о любви моего названого брата и старшего друга писателя Владимира Тендрякова называется «Затмение». В нем Тендряков задает щемящий душу вопрос: «Если Он и Она веками не могут договориться друг с другом, то как же можно надеяться, что меж собой сумеет договориться Человечество?» Оно веками разрывается на Своих и Чужих, на эллинов и иудеев, на верных и неверных…

Но то же самое человечество не устает вопрошать о любви, молиться на любовь, поклоняться Афродите, Венере и Фрейе, богам свиданий и богам красоты.

Не случайно король экзистенциального и гуманистического психоанализа Эрих Фромм, решившийся написать научную поэму о любви «Искусство любить», по сути отвечает на этот вопрос: любовь – это искусство Быть, а вернее, труд и искусство Быть Человеком и Быть Человечеством.

Без любви как искусства быть человеком, любви как содействия становлению человечности в человеке распадутся и связь времен, и связь поколений, и та нить Родства между людьми, которая только и делает нас человеками, а не «вещами» или «тварями».

В мифологии Толкина один из героев задает магу вопрос: «Если я не исполню своего предназначения, то… я погибну?» «Куда хуже, – отвечает маг, – ты не погибнешь. Ты сгинешь».

Человечество не просто погибнет, а сгинет, если только не останется верным любви как искусству Созидания Себя через Другого и Другого через Себя.

Несколько слов о законах любовной гравитации

Как часто писатели в своих прозрениях опережают исследователей! К таким мастерам философских прозрений относится и Шекспир, заявивший: «Чем бы человек отличался от животного, если бы ему было нужно только необходимое и ничего лишнего?», и другой английский писатель и философ Гилберт Честертон, который рискнул определить грань между живым и неживым: «Все мертвое плывет по течению, против течения может плыть только живое».

И Шекспир, и Честертон своими метафорами предварили многие положения современных теорий живых систем.

Поэтому разговор о любви начну с предварительного обсуждения природы человеческой жизни.

Ведь любовь – предельное выражение жизни, в ней, как в капле, отражается вся духовная и душевная жизнь человека, она дышит по законам лучшего, что есть в нас.

Живые системы существуют в рамках гомеостаза. В самом общем смысле гомеостаз означает поддержание постоянства живой системы путем компенсации внешних возмущений собственными усилиями этой системы.

Живая система отличается от физической тем, что физическая система подчиняется внешним влияниям, а живая – даже в состоянии покоя активно им противодействует.

Людвиг фон Берталанфи определяет живые структуры как открытые целостности, существующие в потоке взаимодействия со средой и одновременно ухищряющиеся оставаться в почтенном удалении от равновесия с окружением. Только живое постоянно преодолевает спонтанное стремление к равновесию и удерживает себя в неравновесном, казалось бы, «неестественном» положении.

Жизнь, живая структура – феномен, «обреченный» на активное противостояние тому, что навязывается извне.

И человек, и человеческое общество – примеры подобных феноменов.

Если система значительно удалена от равновесия, то ее переменные подчиняются не однозначным, а более сложным нелинейным закономерностям. Одним из первых ученых, осознавшим важность этого факта, был выдающийся психофизиолог и мыслитель Алексей Ухтомский. Он обратил внимание на то, что именно нелинейные зависимости, допускающие множественные решения, присущи природе живых систем.

Более того, Алексей Алексеевич Ухтомский доказал, что поведение живого существа зависит не только и не столько от внешних воздействий, сколько от его собственной доминирующей направленности, его доминанты. Именно Ухтомскому принадлежит ошеломляющая по своей глубине идея: природа наша делаема.

Собственной возможностью живой системы, определяющей ее прогресс, является особого рода готовность – готовность к выходу за рамки необходимого в обыденных условиях. Эта парадоксальная готовность к тому, чего не было никогда в прошлом, в науках о жизни получила название преадаптация.

Если адаптация – это приспособление к внешней среде, которое обеспечивает устойчивость в уже достигнутых условиях существования, то преадаптация – это готовность к преобразованию ждущих своего часа скрытых свойств, которые приобретают приспособительную ценность при столкновении с никогда ранее не встречавшимися обстоятельствами.

Адаптация всегда связана с теми или иными ограничениями системы, с подгонкой, подстройкой под изменения окружающей среды. В общественной жизни яркий пример адаптации – социальный конформизм, суть которого точно передается формулой Гёте: «А ты куда?» – «Туда, куда ведут». Ограниченность адаптации наглядно проявляется, когда условия жизни внезапно и резко меняются. В этом случае наработанный в прошлом репертуар реакций может оказаться не только бесполезным, но и разрушительным.

Любовь бесцельна, безгранична, непостоянна, не стремится к равновесию. Мы, в рамках картин мира, сводящих нашу жизнь лишь к выживанию и приспособлению, никогда не сможем постичь, зачем в жизни встречается любовь.

Преадаптация – совсем другое дело. Она заражает систему устойчивостью, жизнеспособной пред лицом непредсказуемых воздействий. По сути, преадаптация наделяет систему бесстрашием перед резкими сменами привычного образа жизни.

Эволюционный смысл преадаптаций (как готовности к перевоплощению) состоит в том, что они «подталкивают» индивидов не плестись за средой, а самим активно творить ее новые формы. Именно этот поиск является источником прогрессивного развития жизни.

В психологии человека эволюционный смысл избыточности как источника форм неадаптивности раскрыт в широком спектре исследований Вадима Артуровича Петровского. Вадим Петровский прозорливо заметил: «Адаптивная мотивация активности – это мотивация дефицита; неадаптивная – избытка возможностей».

По сути, человек – это неутомимый искатель сред, через которые проходит его жизненный путь. Его свободный поиск новых возможностей ограничен лишь одной из величайших тайн, тайной нашего единственного и неповторимого предназначения.

Дальновидный Мартин Бубер, сложивший не один гимн во славу ценности человека, пишет:

«…Эта единственность и неповторимость как раз и есть то, что каждому поручено развить и привести в действие, ни в коем случае не повторяя деяний, которые уже осуществил другой, хотя бы и величайший».

Все без исключения живое характеризует постоянное сосуществование двух полярностей – взаимодействие с окружением и, одновременно, охрана собственной целостности и обособленности. При этом только живое способно к самосозиданию: каждое существо непрерывно трудится, воссоздавая самого себя как нечто отличное от окружения, выделенное из него. Люди наследуют это общее свойство любой жизни в полной мере.

И здесь самое время перейти от человека и жизни – к Любви.

Любовь как уникальная устойчивость на двоих, в каждом из которых их индивидуальности не исчезают, но при этом порождают новую общность, – такова одна из главных преадаптационных способностей человека.

Она бесцельна, безгранична, непостоянна. И она не стремится к равновесию. Не случайно. Законы притяжения в любви отличаются от законов тяготения физических тел. Мы, в рамках картин мира, сводящих нашу жизнь лишь к выживанию и приспособлению, никогда не сможем постичь, зачем в жизни встречается любовь.

Когда говорят о «смысле» любви, иногда это слово понимают как английское meaning (значение), но тогда мы оказываемся в ловушке. Тогда мы не сможем понять, в чем состоит значение любви; я хочу подчеркнуть, что в законах рационального познания мира тщетно искать ответ на вопрос, «а зачем, ради чего» появляется феномен любви.

Но есть личностный смысл, который может быть переведен как persоnal sense. И мне важно заметить, что диалог о любви – это всегда диалог смыслов, а не диалог значений. Понимание этой вибрации слова «смысл» крайне важно.

Любовь есть переживание, которое позволяет человеку обрести устойчивость и сохранить собственную автономию в соединении с Другим, порождая в этом гештальте новое бытие и «преадаптируясь» к чему-то, чего еще никогда не было в мире. Таким образом, любовь – это готовность к преображению. И именно в этом качестве она связана со способностью к преадаптации.

Близкие к нашему пониманию любви мысли звучат у одного из самых загадочных философов ХХ века Мераба Мамардашвили:

«Представим себе, что мир был бы завершен, и к тому же существовала бы некая великая теория, объясняющая нам, что такое любовь <…>. Ведь ясно, что если бы это было так, то было бы совершенно лишним переживать, например, чувство любви.

Но мы же все-таки любим.

Несмотря на то, что, казалось бы, все давно известно, все пережито, все испытано! Зачем же еще мои чувства, если все это уже было и было миллионы раз? Зачем?! Но перевернем вопрос: значит, мир не устроен как законченная целостность? И я в своем чувстве уникален, неповторим. Мое чувство не выводится из других чувств. В противном случае не нужно было бы ни моей любви, ни всех этих переживаний – они были бы заместимы предшествующими знаниями о любви. Мои переживания могли бы быть только идиотическими.

Действительность была бы тогда, как говорил Шекспир, сказкой, полной ярости и шума, рассказываемой идиотом. Значит, мир устроен как нечто находящееся в постоянном становлении, в нем всегда найдется мне место, если я действительно готов начать все сначала».

В начале было со-действие

Когда пишешь о любви, то самый большой риск, подстерегающий автора, – девальвация любви, подмена феноменологии любви возвышенными скабрезностями, слащавостями, выхолащивающими это чувство суррогатами или же играми во вселенскую любовь.

Избежать этого можно только пониманием того, что любовь – это неповторимая, одна на двоих, коммуникация, возникающая между людьми.

Любовь – это высшая форма со-действия. И когда я вторю за Бахтиным, Бубером и Сартром, что единицей развития существования является со-существование, когда я вслед за Ухтомским убеждаю: «В начале было Лицо Другого», – то говорю тем самым, что человечность – это и есть восхождение по лестнице со-действия. Выше и выше, вплоть до кульминации – возможности любить друг друга. Сосуществование на основе взаимодополнения и обогащает каждого человека, и расширяет возможности развития сообщества в целом. Смысл и значение индивидуального разнообразия людей (так и хочется сказать «человеков») обнаруживается прежде всего в сотрудничестве и сотворчестве с другими людьми.

Именно культура совместности, или (как более точно говорят некоторые современные исследователи) «жизнь сообща», послужила одним из мощнейших драйверов при переходе от простоты к сложности.