Наган вообще мало кому нравился. Он был не «взаправдашний» пестик, хотя притворялся взаправдашним. Во-первых, мы смотрели фильмы про революцию и знали, что у настоящего нагана барабан должен вращаться, а не откидываться вбок. Во-вторых, зачем эти узоры? Что за блинский гламур? (К счастью, тогда мы не знали таких выражений.) Палка честнее. С палкой можно было вообразить все что угодно. Что у тебя в руках – настоящая винтовка, и даже очень клево передергивать рукоять затвора, отрабатывая голосом звук выстрела. Или что бежишь с калашом, как в фильме «В зоне особого внимания», про десантников, а на голове у тебя голубой берет.

Палку легко можно было превратить в меч или саблю, в копье, лук или даже ракету.

С наганом можно было только терпеть. Там не было места воображению.

Мы с Лешкой оказались в разных командах. Оба главными – я был красный командир, Лешка белый офицер (гнида). У него из-под ушанки выбивалась белокурая прядь. В сочетании с тонкими чертами лица, светлыми ресницами и руками изящными, как у девчонки, он, конечно, был поручик. Ему сразу хотелось дать в породистую офицерскую морду.

Вспыхивал Лешка и краснел легко, как гимназистка. Но в гневе был страшен.

И он был мой друг.

Началась игра. Мы бегали табунками вокруг избушки, веранды. Это была чисто вартовская веранда, больше нигде таких не видел. Берутся две железобетонные плиты и ставятся шалашиком. Третья стена чем-то закрывается. Пирамида Хеопса север стайл.

Вокруг этого железобетонного шалашика мы и бегали.

С воплями, азартно разбрасывая снег валенками, под возмущенные вопли девчонок, щелкая пестиками, голосами отыгрывая пулеметные очереди и выстрелы «мосинок».

– Урррааа! – вопили мы во все горло. – Бей гадов!

А потом началась свалка.

То есть рукопашная. Красные и белые сошлись и начали валять друг друга в сугробах. Кто-то поскользнулся и упал, на него сверху кинулся один, другой…

Через две минуты это была общая вопящая, барахтающаяся и парящая на морозе, как чайник с кипятком, куча-мала. Пистолеты и палки полетели во все стороны.

Я откатился от кучи, поднялся на ноги. Меня шатало. Валенки были полны снега, лицо горело – меня ткнули в сугроб лицом и повозили. Я оглянулся. Куча-мала вопила, и кричала, и дергалась. К нам уже спешила воспитательница…

В центре кучи возвышалась голова моего заклятого врага – врангельского поручика Лешки. В темной ушанке с развязанными ушами. Кажется, белые побеждали.

Я собрался кинуться в схватку, сжал кулаки… и тут увидел. Мой взгляд на мгновение остановился.

Вот оно! Озарение.

На снегу передо мной лежал он. Фальшивый наган с белой рукояткой. Видимо, Лешка его выронил в пылу схватки.

И тут я понял: это шанс! Патроны кончились, оставался один выход. Я сделал шаг. Наклонился и поднял наган. Он был ледяной, а я потерял одну варежку… оборвалась резинка. Я покрасневшими пальцами перехватил наган за ствол. Холод обжег пальцы.

Я сделал шаг, другой. Размахнулся и аккуратно, как в фильмах, опустил наган на белогвардейскую макушку.

Бум!

Лешка упал.

Как в фильме. Красные победили.

Потом я услышал крик. Кричала воспитательница – медленно, точно во сне, открывая рот… И это было страшно и непонятно.

Столпотворение.

Капли крови, падающие в белый снег… круглые дырочки…

И тут я понял, что сделал что-то неправильно.

Крови было много. На рукояти фальшивого в целом нагана есть одна очень точная деталь – антабка. Кольцо, в которое вдевается шнур.

И эта антабка сквозь ушанку достала до нежной Лешкиной головы…

Конечно, это было ЧП.

Родителям сказали, что я чудовище и жестокость у меня в крови. К этому моменту Лешка был уже перевязан, а я отруган и зареван. Я извинился перед другом, обещал маме больше не бить никого наганом, даже если очень хочется, и чувствовал себя выжатым, словно герой особо изматывающего детского фильма. «Лучше бы крокодилы», – думал я в отчаянии.

Лешка, кстати, на меня совсем не обиделся.

Ему забинтовали голову, как раненому. На следующий день Лешка смотрелся круто и сурово, словно настоящий красноармеец. Никаких поручиков.

И все мальчишки ему завидовали. Даже я.

А наган из уличных игрушек все-таки убрали. На всякий пожарный.

Котенок

В глубоком детстве я боялся собак и кошек. Помню, мы пришли с мамой на берег к деду Васе, они стоят на улице, болтают, а я бегаю от кошки, которая решила со мной познакомиться. Мне было года три. Ужас просто.

Или сиамская кошка, что жила у бабы Дины (это бабушка моих двоюродных брата и сестры, Макси и Юльки). Она шипела на меня с высокого шифоньера (кошка, конечно, а не бабушка), ее голубые глаза безжалостно мерцали, как у Рутгера Хауэра в фильме «Попутчик». Входить в эту квартиру было все равно что в лабиринт к Минотавру.

А тут папа забирает меня из продленки детского сада, за окном глубокая ночь. Кажется, это была осень или весна. Я плохо помню, потому что мы сели в автобус и папа сказал, что меня дома ждет котенок.

Котенок! У нас котенок!

Больше я ни о чем думать не мог. Все было как во сне. Конечно, я хотел знать подробности. Мы ехали в автобусе сквозь ночной Вартовск, в сиянии огней, а я спрашивал:

– Папа, папа, а какой он?

– Ну… Маленький.

– Маленький! А какого цвета?

– Черненький.

– Черненький! – Я не знал, куда деваться от нахлынувшего счастья. Что может быть лучше? Я еду в автобусе с папой, и у меня есть черненький котенок.

– А лапки белые.

– Белые!

– Как носочки.

– Как носочки!

Как здорово, думал я. Какой красивый у меня котенок.

– Грудка тоже белая.

– Белая!

– Как манишка.

– Манишка! Ух ты! Ничего себе! А что такое манишка?

Отец собирался ответить, но я уже не ждал:

– А что он делает?

– Играет.

– Играет! – Надо же, котенок играет! И он мой. – А что он ест?

Отец вздыхал.

– Пьет молоко.

– Молоко!

Через пару дней я превратился в глубоко исцарапанное, но абсолютно счастливое существо. Мой страх перед кошками исчез напрочь.

Мы с Ивашкой играли так, что со стороны это казалось заклинанием змей, только вместо королевской кобры был черненький котенок. Ивашка шипел, прижимал уши и держал лапу, готовясь отражать атаку. Я держал руку, готовясь его погладить…

Тут, кажется, должна играть мелодия Морриконе. И встречные крупные планы прищуренных глаз.

…Упражнение на реакцию. Стоило Ивашке зазеваться, как я молниеносно выбрасывал руку и гладил его между ушей. Стоило мне зазеваться, как у меня появлялась новая царапина. Мы могли играть так часами. У моей мамы появился новый привычный крик: «Оставь кота в покое!» – и легкий ужас при виде ребенка, точно обработанного с головы до ног командой крошечных Джеков Потрошителей. Царапины не сходили с моих рук – да и лица – годами.

Зато теперь я мог взять и погладить любую кошку. Даже сиамскую. Ха-ха. Кошка бабы Дины пряталась от моей нежности за коробками на шифоньере и только тоскливо кричала оттуда, пока я подтаскивал табуретку. Если бы мне по дороге попался тигр, я бы только порадовался. Кис-кис-кис. Иди ко мне, маленький. Ух ты, какой клевый!

Кошки, увидев мой взгляд, теряли самообладание. Прятаться бесполезно, читалось в их мерцающих глазах. Этот все равно найдет и отгладит.

При этом я их не мучил. Нет, я их любил! Со всем пылом своей детской души.

К чему я это все рассказываю? В общем, если бы у меня в детстве была собака, я бы, может, и не женился… Тьфу, черт!

В смысле, если бы кроме кошки мы завели еще и собаку, я бы вообще был обнаглевший.

Возвращение морских чудовищ

В тот день Серый пришел в детский сад с загадочным лицом.

Лицо у него было такое, что мы с Лешкой заранее подскакивали от нетерпения. С таким лицом разведчик Штирлиц много серий ходит по черно-белому фашистскому логову. Я в этом фильме все ждал, когда начнется интересное – ну, там, Штирлиц начнет стрелять в этих гадов, схватит «шмайсер», кинет гранату в эсэсовцев, заломает лысого Мюллера, свяжет и увезет его в черной блестящей машине через линию фронта к нашим (сам того не зная, я предугадал финал «Экспансии», только там был самолет), скажет приличный тост, наконец… в общем, поведет себя, как полагается настоящему советскому разведчику в тылу врага!

А Штирлиц все никак. Курит и думает. Иногда пьет. Только один раз дал бутылкой по голове одноглазому немцу. В тот момент я обрадовался – началось! Но ничего не началось. Даже не убил одноглазого, подвел меня. В общем, нерешительный какой-то разведчик.

То ли дело польский разведчик в «Ставка больше, чем жизнь». Тот немцев убивал направо и налево, смеялся фашистам в лицо и обводил их вокруг пальца, смешно шутил над Гитлером, и девушки у него были что надо, в каждой серии разные. Я даже немного ревновал: польский Штирлиц-то орел, а наш чего-то не орел. Когда много позже я увидел фильмы про агента 007, то понял – нет, в «Ставке» был не польский Штирлиц, а польский Джеймс Бонд. Только немного хуже. И смутная ревность прошла.

К тому моменту я уже прочитал романы Юлиана Семенова «Экспансия» и «Приказано выжить» (они были у бабушки в подшивке «Роман-газеты»). И Штирлиц таки оказался орел. Всем орлам орел. Я поразился скрытому могуществу разведки и кристальности мысли главного героя.

– Ну! Рассказывай! – не выдержал наконец Лешка.

– Да, рассказывай, – сказал я.

– Я вчера в гостях такое кино видел, – загадочно сообщил Серый.

– Какое кино?

– Ух какое кино.

– Хватит издеваться!

– Такое кино, что закачаетесь! Первый сорт кино!

– Как называется?! – закричали мы в один голос.

– А название-то я и не помню, – сказал Серый. Снял очки, посмотрел на просвет, снова надел. – Я не с начала смотрел.

– А в лоб? – спокойно предложил я.

– Я тебе сам в лоб дам, – парировал Серый. – Нечего тут! В общем, там про морских чудовищ…

Мы открыли рты.

– Зыкински!^[2] – сказал Лешка.

В общем, в результате допроса гражданин Серый показал, что чудовищ было много. И все они жили глубоко под водой. В самой глубине, среди затонувших кораблей. И похожи они были…

– Ну вот как слоны, только под водой. Сами огромные, больше китов. И глаза у них белые, страшные. Штук шесть. – Серый сам увлекся своим рассказом. Его передернуло. – Ух какое кино!

Да вообще офигенное.

Меня до сих пор эта картина завораживает. Словно я в водолазном костюме на глубине, смотрю сквозь запотевшее стекло… а мимо меня, не замечая (и слава богу!), медленно шествует вереница подводных чудовищ… как слоны, только под водой… Их белые глаза горят, словно прожекторы, рассекая подводный мрак. И от движений гигантских тел по всей миллионотонной глубине океана расходится упругая волна… качает меня…

Так образовался элитный Клуб подводных чудовищ. Теперь мы целыми днями играли только в эту игру. Пластилин был нашим пропуском в мир чудовищ. Мы слепили подводную лодку, базу ученых, самих ученых и водолазов, затопленные корабли с сокровищами. Сундуки с золотом и алмазами. Кислородные баллоны, маски и ласты. Оружие, способное стрелять под водой. Водоросли и кораллы. Рельеф подводных скал. Огромную пещеру, откуда выходили чудовища. Самих чудовищ – они были разного размера, от гигантского главного монстра до маленького; когда они выходили из пещеры, то выстраивались по росту, как фарфоровые слоники. У нас были пластилиновые заросли водорослей и кораллов. Рыбы и осьминоги (один гигантский, он мог нападать даже на людей) и семейство китов разных видов – от белухи до гигантского синего кита (в группе была энциклопедия, а там – страница с их изображением). Киты иногда сражались с чудовищами, но у них не было шансов. У нас были дельфины, которые спасали героев в критических ситуациях. У нас была гигантская манта – то ли друг, то ли враг. Она появилась после того, как мы увидели фильм «Акванавты» (одноименную повесть Павлова я прочитал только много лет спустя, уже в институте). И у нас была девушка-аквалангистка. Ее часто приходилось спасать. Она была красивая и беспомощная. Простите, феминистки.

Но чудовища, похожие на слонов, были главными.