Урсула Ле Гуин: Книги Земноморья

Предисловие

История Земноморья началась в 1964 году, когда мной были написаны и изданы два первых рассказа. Ничего особенного в них не было; это, скорее, напоминало выпавший моряку шанс первым высмотреть в море парочку островов, но отнюдь не открытие нового мира. Земноморье в этих рассказах присутствует в той же степени, как обе Америки в 1492 году присутствовали на острове Уотлинга, ныне известном как Сан-Сальвадор.

Это первые истории об островах Земноморья, о Внешних Пределах, о крупных богатых островах Архипелага, о внутренних морских путях, об акваториях пристаней, белых от обилия кораблей, о золотящихся на солнце крышах Хавнора. Земноморье в этих рассказах уже существует, только мной оно еще не исследовано. И кое-какие упомянутые там вещи – тролли, черная магия – никогда больше не появятся. Однако по одному элементу из каждой истории будет вплетено в сложную и таинственную структуру Земноморья: в рассказе «Правило имен» – это магия, основанная на знании Истинных Имен; ну а рассказ «Освобождающее заклятие» впервые позволяет заглянуть в мрачный мир мертвых.

Остальному Земноморью пришлось подождать, и лишь в 1968 году главный редактор «Parnassus Press» из Беркли спросил, не хочу ли я написать для юных читателей фантастический роман. Меня, разумеется, тут же охватила паника, но как только мне удалось с ней справиться, в голове моей тут же стала потихоньку складываться весьма пространная история о молодом волшебнике, и я, усевшись за стол, первым делом принялась рисовать карту «увиденной» мной страны, которую назвала Земноморьем. Я дала название и каждому острову этой страны, хотя пока что почти ничего об этих островах не знала. Но Имена-то их были мне известны! А в Истинных Именах и заключена магия.

Первоначально карта была нарисована на огромном листе бумаги; у меня были припасены целые рулоны такой бумаги – раздобытой, возможно, в лавке мясника, – потому что мои дети любили на ней рисовать. Та первая, невероятных размеров карта, впрочем, давно исчезла, но я успела тщательно ее скопировать, воспользовавшись более мелким и удобным масштабом; именно она приведена и в книге. Эту карту не раз тщательно воспроизводили профессиональные иллюстраторы в самых различных изданиях «Земноморья» и в разных странах мира, и, разумеется, художники делали это куда более умело, чем я.

Для меня карта имела прежде всего практическое значение. Ведь любому навигатору морская карта попросту необходима. А поскольку герои моих произведений то и дело совершали плавания с одного острова на другой, мне нужно было понять, как далеко и в каком направлении друг от друга расположены эти острова. Действие первой книги развивалось как бы по спирали от Гонта до Рока и Астоуэлла и обратно, но все это происходило внутри Архипелага. Для второй книги карта предложила мне остров Атуан, населенный каргами. Да и потом тоже каждый раз на карте обнаруживался некий остров или некое место, где я еще не бывала, и возникали связанные с этими местами истории. Какой остров Земноморья является самым западным? Наверное, Селидор… А взгляните на остров Хавнор: он ведь достаточно велик, чтобы некоторые жители его внутренних районов и моря-то никогда не видели. Интересно, что на самом деле представляет собой та магия, которую практикуют жители острова Пальн? А что известно о большом каргадском острове Гур-ат-Гур, который находится почти так же далеко к востоку от Архипелага, как и остров Астоуэлл? Жителям Архипелага почти ничего о нем не известно. Так действительно ли на Гур-ат-Гуре когда-то жили драконы?

Мой последний рассказ о Земноморье – «Дочь Одрена» – сложился сам собой, когда я, лениво разглядывая карту, размышляла о том, какова была жизнь на острове О в давние времена. И оказалось, что в ней имеется немало любопытных совпадений с жизнью древних Микен.

Помимо изящных заставок к главам «Волшебника Земноморья», сделанных Рут Роббинс для издательства «Парнас», а также заставок, стилизованных под гравюры и выполненных Гейлом Гаррати для еще более раннего издания книги в «Атенеуме», никаких иных иллюстраций к тексту «Волшебника» вплоть до самого недавнего времени не было. Это было отчасти связано с моим собственным решением. После уникальной суперобложки, выполненной Рут для первого издания «Волшебника» – на ней был восхитительно стилизованный портрет Геда с медно-коричневым лицом, – оформление обложек практически вышло из-под моего контроля. Результаты могли быть поистине ужасающими, – например, на бумажной обложке британского издательства «Паффин» был изображен немощный, согбенный, белый, как лилия, волшебник; его сменил какой-то клоун-придурок, у которого с кончиков пальцев так и сыпались искры. Впрочем, некоторые обложки сами по себе были довольно симпатичными, хотя изящные средневековые персонажи и острова, где высились замки с островерхими башнями, не имели ничего общего с моим земным, грубоватым, насквозь просоленным Земноморьем. И разумеется, у героев не могло быть никакой медной, темно-коричневой или черной кожи – об этом вообще забудьте! Земноморье казалось прямо-таки выкупанным в отбеливателе.

Мне было по-настоящему стыдно за те обложки, которые внушали читателям абсолютно ложные представления и об этих местах, и о людях, там проживающих. Меня возмущало, когда художественные отделы издательств напрочь отвергали любое предложение изобразить на обложке кого-то или что-то, хотя бы похожее на героев или места, описанные в книге, и высокомерно информировали меня, что уж они-то ЗНАЮТ, как и что будет ПРОДАВАТЬСЯ (в том, что ему известна подобная тайна, никогда бы не признался ни один честный художник-оформитель). Издательства, выпускавшие книги в бумажной обложке, требовали неких универсальных обложек, пригодных для любых книг по фантастике; а детским книжным издательствам хотелось, чтобы на обложке ни в коем случае не было ничего такого, что хотя бы намекало на проблемы взрослых. Так что в итоге я у всех иллюстраторов отбила охоту предлагать мне свои услуги.

Но по мере того как росла репутация моих книг, мне стали все же понемногу дозволять, хотя и весьма неохотно, вмешиваться в процесс создания обложек. К этому периоду – 1991 году – относятся четыре прекрасные суперобложки, выполненные Маргарет Кодос-Ирвин для первых четырех книг о Земноморье (издательство «Атенеум»), и великолепные обложки в стиле «металлик» для двух последних книг (издательство «Харкурт»). Эти две появились благодаря редактору Майклу Кэнделу, который долго и яростно отстаивал мои интересы. Лишь через несколько лет Майкл позволил мне увидеть первоначальный эскиз той обложки, присланный ему художественным отделом: на нем был жирный зеленый дракон, явно срисованный с одного из этих хитроумных заводных динозавров; дракон сидел – совершенно как собака, выпрашивающая подачку, – и рассыпал вокруг себя искры, окутанный облаками розового пара. С этим-то драконом моему «святому Михаилу» и пришлось сражаться, и он его победил, но на это ему потребовалось несколько месяцев.

А вот к иностранным изданиям моих книг приложили руку настоящие художники. Больше всего мне нравилась обложка к шведскому изданию «Техану», на которой Ингер Эдельфельдт создал строгий, довольно мрачный и одновременно нежный двойной портрет: Тенар и Терру.

Первое полностью иллюстрированное издание «Волшебника Земноморья» с рисунками Дэвида Лаптона вышло в 2015 году в «Folio Society». Мне было позволено самой выбрать художника, а Дэвид оказался столь любезен и щедр, что прислал мне все эскизы и дал время подумать и что-то посоветовать; кроме того, он постарался по мере возможности учесть то, что я предложила. В результате сочетание наших взглядов и характеров придало Земноморью весьма мрачный облик. Мне очень нравится созданный Дэвидом портрет моего молодого протагониста, темнокожего и беспокойного; а некоторые его рисунки и вовсе вызывают у меня странное чувство и уверенность в том, что магия действительно существует.

И вот теперь, когда вышло полное издание «Земноморья», целиком проиллюстрированное Чарлзом Вессом, я могу позволить его искусству говорить самому за себя.

Я уже столько раз писала, как и почему я потратила столько времени, чтобы написать шесть книг о Земноморье, что сама история об этом превратилась в нечто вроде книги, которую вам придется читать вашему четырехлетнему малышу каждый вечер в течение многих недель. Неужели вы все-таки хотите снова ее услышать? Ну хорошо, тогда начнем!

Первые три книги я написала за пять лет: с 1968-го по 1972-й. Меня, что называется, несло: ни одна из книг не имела заранее ни плана, ни сколько-нибудь четкого сюжета; я просто начинала ее писать, следуя самостоятельно раскручивавшейся истории, которая неизбежно приводила меня именно туда, куда ей хотелось. Отдавать себе отчет я начала с четвертой книги. Там центральным персонажем снова должна была стать Тенар, – разумеется, во имя сохранения равновесия. И я знала, что Тенар не осталась с Огионом, чтобы изучать волшебное искусство, а вышла замуж за фермера и родила детей, а под конец этой истории они должны будут вновь соединиться с Гедом. Но уже в середине первой главы я поняла, что не знаю, кто Тенар теперь такая; не знаю ни почему она так поступила, ни что она еще должна сделать. Я не знала ни того, что случилось с ней или с Гедом за эти долгие годы, и не могла ни придумать, ни как-то спланировать их дальнейшую жизнь. И естественно, не могла ее описать. Мне потребовалось восемнадцать лет, чтобы понять, как построить эту историю.

В 1972 году мне было сорок два; в 1999-м – шестьдесят. За эти годы тот способ восприятия общества, который мы обязаны называть феминизмом (несмотря на вопиющее отсутствие противоположного термина «маскулизм»), обрел значительно больше сторонников и почитателей. В то же время все усиливавшееся ощущение того, что в моих литературных трудах чего-то не хватает – хотя я никак не могла определить, чего именно, – буквально парализовало мое умение рассказчика. Без феминисток – писателей и философов – 1970–1980-х годов я вряд ли сумела бы разобраться, в чем тут дело; а дело было в отсутствии главного героя-женщины.

Интересно, почему это я, женщина, до сих пор писала почти исключительно о деяниях мужчин?

А как же иначе? Я ведь и сама была заядлой читательницей, я с детства много читала и очень любила те книги – черпая в них всевозможные знания, – которые поставляла мне моя культура; и почти все они были посвящены деяниям мужчин. Женщины в них воспринимались исключительно через их отношения с мужчинами и как бы уже исходно не имели возможности существовать самостоятельно. Я знала, что именно – в книгах – делают мужчины и как о них следует писать. Но как только речь зашла о женщинах, о том, что они делают и как об этом следует писать, в моем распоряжении оказался лишь собственный жизненный опыт – не сертифицированный и не одобренный Великим Консенсусом Критиков, не прошедший цензуры со стороны Литературного Канона, и я нагло осмелилась пропищать свое соло в противовес повсеместно доминирующему хору мужских голосов, звучащих почти в унисон и поющих исключительно о мужчинах.

Ох, да ладно! Неужели я говорю правду? Разве я не читала Джейн Остин? Или Эмилию Бронте? Или Шарлотту Бронте? Или Элизабет Гаскелл? Или Джордж Элиот? Или Вирджинию Вулф? Или многих других женщин, давно вынужденных умолкнуть и писавших как о женщинах, так и о мужчинах? Их голоса все чаще вновь начинали звучать и в печати, и в жизни. И путь мне указывали как они, так и современные мне писатели-женщины. Да и мне самой давно пора было научиться писать, опираясь на собственные мысли и проявления собственного тела и в полном соответствии со своей гендерной принадлежностью, – короче, заговорить своим, женским голосом.