Скривившись от знакомой боли во всем теле, Гэвин вновь взялся за греблю, войдя в привычный ритм: наклониться, напрячься, упереться ногами, потянуть… На «Шальной кляче» было полторы сотни гребцов – восемьдесят на этой палубе и семьдесят на верхней. Звук барабанов и выкрикиваемые приказы долетали к ним благодаря специальным отверстиям, проделанным в настиле. Однако кроме звуков с верхней палубы проникало и кое-что другое. Гэвин надеялся, что через пару дней, проведенных здесь, его обоняние притупится, однако всегда находился какой-нибудь новый аромат, чтобы оскорбить его нос. Ангарцы считают себя чистоплотными людьми, и, возможно, это действительно так – Гэвин не видел среди гребцов никаких признаков дизентерии или потницы. Каждый вечер по кругу передавали ведра – сперва с мыльной водой, чтобы мыться, а затем с чистой морской, чтобы ополаскиваться. Тем не менее все пролитое, разумеется, просачивалось сквозь щели и капало на рабов нижней палубы, после чего, загрязнившись еще больше, стекало вниз. Палубы вечно были скользкими, внизу стояла жара и сырость, люди постоянно потели, воздуха, проникавшего через порты, не хватало для вентиляции, разве что при сильном ветре. Жидкость, стекавшая с верхней палубы на голову и спину Гэвина, имела подозрительно дурной запах.

Кто-то сбежал вниз по трапу – легкие шаги выдавали опытного моряка. Сбежавший прищелкнул пальцами рядом с Гэвином, но он даже не поднял головы. Теперь он раб; он должен выполнять свои обязанности, если не хочет быть избитым за непослушание. Однако и чересчур раболепствовать тоже не было нужды; к тому же он все равно должен был грести, и это отнимало все его силы.

Стропа оторвала руки Гэвина от весел, расстегнула его наручники и свистнула, подзывая к себе второй номер. Первый и второй находились на самом верху зыбкой иерархии рабов. Им позволялось сидеть впереди и отдыхать, им доверяли выполнять мелкие поручения, сняв с себя цепи, а за весла они садились лишь тогда, когда кто-нибудь из других рабов заболевал или падал в обморок от изнеможения.

Лишь когда Стропа снова застегнула наручники Гэвина за его спиной, он наконец поднял взгляд. Капитан Пушкарь стоял на верхушке трапа. Это был илитиец с черной как ночь кожей и буйной курчавой бородой, одетый в богатый парчовый дублет на голое тело и просторные матросские шаровары. Он был красив броской красотой безумцев и пророков. Он разговаривал сам с собой и с морем. Он не признавал себе равных ни на небе, ни на земле – и в том, что касалось стрельбы из пушек любого калибра, это было вполне оправданно. Еще не так давно Пушкарь спрыгнул в море с корабля, который Гэвин поджег, предварительно понаделав в нем дырок. Поддавшись порыву, Гэвин не стал его добивать.

«Твори добро, и когда-нибудь оно убьет тебя».

– Поднимайся наверх, Гайлуша, – пригласил капитан Пушкарь. – У меня кончаются поводы сохранять тебе жизнь.

Глава 3

Скользкие весла были ярко-красными от крови, сочившейся из Киповых ладоней. Там набухали волдыри, наполненные бесцветной сукровицей. Нежная кожица под ними прорывалась, и в сукровицу вторгались струйки крови, похожей на красный люксин. От непрестанного трения о весло волдыри лопались и начинали сочиться. Кип перехватывал весло по-другому, и волдыри начинали формироваться на новых местах – сперва бесцветные, потом набухающие кровью, потом лопающиеся.

Впрочем, он не видел, какого они цвета. Он вообще ничего не мог видеть, мог только представлять цвета, ожидавшие его, когда он наконец сорвет с себя повязку, которую Зимун надел на него, чтобы не дать ему извлекать.

Зимун, полихром из свиты Цветного Владыки. Зимун, который пытался убить Кипа еще в Ректоне, а потом совершил покушение на Гэвина в Гарристоне. Зимун, в настоящий момент целивший в голову Кипа из пистолета. Зимун, его единокровный брат.

Зимун, которого ему рано или поздно предстояло убить.

– Чему ты улыбаешься? – с подозрением спросил Зимун.

Все последние два дня шлюпка подпрыгивала и покачивалась на волнах. Лишенный возможности видеть, Кип не мог прокладывать путь среди хаоса волн, делая гребки в нужный момент и пережидая очередной вал. Время от времени, наваливаясь на весло, он чувствовал, что оно вырвалось из воды. Тогда он сбивался с ритма и греб как попало, пока Зимун не выкрикивал резкую команду. Так продолжалось уже два дня. Два мучительных дня.

В первый день повязка была излишней: глаза у Кипа настолько распухли, что все равно не открывались. Во время сражения он случайно попал себе по лицу, а после еще Зимун добавил пару зуботычин. Его левую щеку и руку покрывали десятки мелких порезов от осколков мерлона на вершине зеленой погани, когда туда попало пушечное ядро. Вдобавок еще и Андросс Гайл проткнул ему ножом плечо и полоснул по ребрам.

Если бы не подготовка, полученная в Черной гвардии за последние месяцы, и не направленное на него оружие, Кип вряд ли был бы способен шевельнуться. Его мышцы дрожали от непривычки к подобным упражнениям, движения были неуклюжи, спина вопила при каждом гребке. Мускулы ног, которые приходилось постоянно напрягать, чтобы удерживать равновесие в прыгающей лодке, убивали его, руки и плечи чувствовали себя еще хуже. А ладони! Благой Орхолам! Ему казалось, что он окунул обе руки в источник боли. Его обожженная левая ладонь, начавшая было понемногу исцеляться, снова превратилась в клешню, которую было больно сжимать, больно разжимать и больно держать неподвижно.

Толстый, напуганный, Кип был в отчаянии.

– Немного левее, – лениво проговорил Зимун.

Кип не казался ему достаточной угрозой, чтобы выяснять значение его улыбки. Зимун был слишком осторожен, чтобы приближаться к пленнику вплотную при каждой мелкой провокации; к тому же волнение сегодня было слишком сильным, чтобы рисковать потерей равновесия ради минутной забавы.

Он ни разу не предложил сменить Кипа на веслах.

Единственным, что заставляло Кипа держаться, был страх. Но бояться двое суток подряд – дело утомительное, и Кип понемногу начинал закипать.

«Однако что я могу? Я ослеплен, сил у меня не хватит, чтобы сразиться даже с котенком – при любом резком движении мышцы наверняка сведет или они просто откажутся мне повиноваться. Зимун накрыл поле и держит на руках все карты: шесть рабочих цветов и пистолет».

Впрочем, стоило Кипу посмотреть на ситуацию как на игру в «девять королей», как его ужас стал убывать. Он представил, что анализирует стратегию со всем терпением синего извлекателя. Может ли Зимун хоть в чем-то оказаться противником настолько же грозным, как Андросс Гайл? Едва ли. «Тем не менее, имея на руках плохие карты, можно проиграть и неумелому противнику».

Зимун мог в любой момент с легкостью убить Кипа, не опасаясь суда или каких-либо последствий, поскольку никто никогда не узнал бы об этом.

«Да, да, это мы уже выяснили. Что дальше?»

Лучшей картой Кипа была Зимунова лень. Зимун понимал, что грести необходимо, иначе они попадут в лапы к пиратам и будут угнаны в рабство. Садиться на весла сам, однако, он не желал, а значит, Кипу ничто не грозило до тех пор, пока он не разозлит своего захватчика настолько, что тот позабудет о своей лени… «Или пока я не перестану быть ему нужен».

У Зимуна на руках были отличные карты, но даже лучшая карта бесполезна, если ты ее так и не выложил.

Зимун обладал чудовищно раздутым самомнением. Уже сейчас он пространно разглагольствовал обо всем, что собирается сделать, когда доберется до Хромерии. Ни в одной из этих историй Кип не участвовал – что недвусмысленно говорило о том, какое будущее для него уготовано. Однако преувеличенное мнение Зимуна о себе самом означало, что его мнение о других было пропорционально низким. Кип разыгрывал из себя побежденного – и Зимун с готовностью верил. Конечно же, он превосходит Кипа по всем статьям; конечно же, Кип наверняка ошеломлен этим фактом и осознает собственную беспомощность…

– Я и вправду думал, что тебя сожрали акулы тогда, под Гарристоном, – сказал Кип, умело вплетая в тон ворчливое восхищение.

Невзирая на всю свою самонадеянность, Зимун не был идиотом. После захода солнца он потерял преимущество в цветоизвлечении. Теперь у него оставалось только три карты: пистолет, Киповы телесные повреждения, а также то, что его собственные мышцы не были обессилены десятками часов тяжелого труда. Прошлой ночью Кип спал под банкой на носу их маленькой шлюпки, и каждый раз, стоило ему только шевельнуться, Зимун тотчас просыпался с уже взведенным и наставленным на него кремневым ружьем в руке. Киповы шансы быть случайно застреленным, если Зимун вдруг дернется во сне, были удручающе высоки.

– Не сказал бы, что купание мне понравилось, – отозвался Зимун и, немного помолчав, в свою очередь заметил: – А я не ожидал, что ты выберешься из того водопада под Ректоном.

Уязвленный, Кип едва не упомянул об их следующей встрече в лагере мятежников, когда Зимун его не узнал. Однако, даже если у тебя язык без костей, подначивать человека, в чьем распоряжении более десятка надежных способов с тобой покончить, – не самое благоразумное из занятий.

– Что ж, похоже, у нас все же есть кое-что общее, – сказал Кип. – Нас обоих трудно убить.

Он мог бы и не пытаться выискивать между ними какие-то иллюзорные связи. В глубине души Зимун был совершенной рептилией – Кип предполагал, что большую часть времени ему приходилось это скрывать. С Кипом он не скрывал ничего: еще один признак того, что Кипово время было ограничено.

– В нас течет кровь Гайлов, – сказал Зимун. – Но ты всегда будешь ублюдком. А я покажу деду, чего я стою, и стану его наследником. Единственным наследником.

Какое-то время Кип продолжал грести.

– Ты уверен? – спросил он. – Что Каррис была твоей матерью? Я никогда не слышал даже слухов на этот счет.

Как неудачно, что у него завязаны глаза! Ему приходилось вылавливать правду из интонаций Зимунова голоса, вместо того чтобы следить за непроизвольными гримасами его лица.

– Когда я был зачат, она была помолвлена с Призмой. В глазах большинства это делает меня законным наследником. Потом он разорвал помолвку, и она уехала жить к родственникам.

– В Тирею? – недоверчиво спросил Кип.

Именно там он впервые увидел Зимуна – когда тот спорил со своим господином, а потом принялся швырять в Кипа огненные шары и заставил его прыгнуть в водопад.

– В Кровавый Лес. Там есть маленький городок под названием Яблоневый Сад. В Тирею я перебрался позже. Это было единственное место, кроме Хромерии, где меня могли обучить извлечению.

– Дед придумал? – спросил Кип.

Действительно, это было похоже на Андросса Гайла: позаботиться о том, чтобы мальчика обучили, натаскали, – и держать его подальше от себя. Идеальный козырь в рукаве. К тому же, пока из Зимуна делали абсолютное смертоносное оружие, он не имел возможности завести собственных союзников в Хромерии. Таким образом, Андросс получал возможность с успехом использовать мальчика против Гэвина или Спектра, но тот не мог стать угрозой для него самого.

Зимун даже не осознавал, с каким цинизмом Андросс его использовал.

«Пожалуй, я и сам становлюсь немного циником, если вижу это с такой ясностью. Или, может быть, я становлюсь циником только там, где замешан Андросс?»

Как бы там ни было, Зимун не ответил на его вопрос – или, возможно, ответил кивком.

За два дня Зимун ни разу не спросил его о Каррис. По-видимому, он считал ее приемлемой в качестве матери благодаря ее положению в Черной гвардии, но не обладающей действительной властью, а следовательно, не интересной для него. Все свои вопросы он оставлял про запас для грядущей встречи с Андроссом Гайлом. Кип подумал, что хотел бы на это поглядеть.