Алексей Небоходов: Когда молчат гетеры

Глава 1

Настоящее произведение является художественным вымыслом. В основу положены реальные исторические события и общественная атмосфера середины 1950-х годов. Все персонажи, их судьбы и диалоги – плод авторского воображения. Любые совпадения с реальными лицами случайны.

Глава 1. Ночь в Валентиновке

Служебная «Победа» скользила по январской Москве тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, оставляя за собой цепочку следов на заснеженной мостовой. За окном машины серели предрассветные сталинские высотки, а внутри салона плавал дым «Казбека» и терпкий запах духов «Красная Москва».

Ольга Литарина, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрела на редких прохожих в ватниках и шапках-ушанках. Мимо проехал грузовик ЗИС-150 с солдатами в кузове. Актриса не замечала ни города, ни утра – в ней всё ещё жила прошедшая ночь на даче в Валентиновке, с неестественным смехом, звоном хрустальных бокалов и тяжёлыми мужскими руками.

От запотевшего стекла к коже передавался холод, отрезвляющий и почти приятный. Ольга слегка повернула голову, бросив взгляд на спутниц. Алина Морозова, в свои девятнадцать уже прима-надежда балетной школы, нервно наматывала на палец прядь тёмных волос. Лицо балерины, обычно оживлённое, с особой грацией, которую даёт балетная выучка, сейчас застыло усталой тревожной маской. Рядом сидела Мила Файман, студентка-литературовед, с вечно немного надменным выражением лица и привычкой смотреть на мир как на материал для будущей диссертации. Сейчас студентка сидела прямо, словно аршин проглотила, механически поправляя и без того идеально лежащую юбку.

Тишина в машине казалась плотной, осязаемой, как предрассветный туман за окном. Никто не решался нарушить молчание, пока Мила не вздохнула с особой театральностью, которая появлялась у неё, когда нервы были на пределе.

– Кривошеин сказал, что в следующий раз привезёт настоящие туники, – произнесла литературовед, обращаясь скорее к запотевшему боковому стеклу, чем к спутницам. – Якобы из Греции. Интересно, как он их достал?

Ольга поморщилась. Разговор о белых простынях, которые они были вынуждены носить вчера, обернув вокруг тела на манер туник, был последним, что актрисе хотелось обсуждать.

– Какая разница, – отозвалась Литарина. – Простыни, туники… Не всё ли равно, во что нас наряжают? Результат один и тот же.

Алина вздрогнула, словно от неожиданного прикосновения, и посмотрела на Ольгу расширенными от страха глазами.

– Они ведь не заберут маму? – спросила балерина шёпотом, возвращаясь к тому, что явно не давало покоя весь обратный путь. – Люди в штатском… они же просто отвезли её домой?

Мила подавила зевок и посмотрела на Алину с выражением, в котором усталость смешивалась с раздражением.

– Не заберут, – ответила студентка с неестественной уверенностью, которой сама не верила. – Твоя мать – партийный работник. Они не станут трогать своих.

Ольга отвернулась к окну. Перед глазами встала сцена вчерашнего вечера: три девушки и ещё несколько таких же, с высокими греческими причёсками – кудри, собранные на затылке и перехваченные лентами, в белых простынях, накинутых на обнажённые тела, среди хохота пьяных мужчин в расстёгнутых рубашках и с бокалами коньяка. «Гетеры», как называл их Кривошеин с писательской претенциозностью, в которой актриса давно научилась видеть лишь попытку приукрасить грязь.

– Кривошеин сказал, что перед приходом гостей нужно называть это «античным симпозиумом», – неожиданно вспомнила Мила, и Ольга почувствовала, как внутри всё сжалось от отвращения.

Литарина вспомнила, как тщательно укладывали волосы, как придирчиво писатель оценивал каждую складку на импровизированных туниках, как читал лекцию о гетерах в Древней Греции – образованных, утончённых женщинах, которые не просто торговали телом, но были собеседницами, музами, советчицами.

Эта лекция, произнесённая с видом знатока древности, должна была, видимо, заставить девушек почувствовать себя частью некой культурной традиции, а не тем, кем они на самом деле являлись – продажным товаром для советской элиты.

– Елдашкин снова выбрал тебя, – сказала Алина, глядя на Ольгу. Это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта.

Актриса ничего не ответила. Что тут скажешь? Да, снова она. Снова холодные пальцы, профессорский тон, бесконечные рассуждения о театре и литературе, которыми Елдашкин предварял прикосновения, словно пытаясь убедить себя, что происходящее между ними – некое интеллектуальное общение, а не оплаченный час с телом молодой актрисы.

– А тебя опять министр выбрал, – сказала Мила, обращаясь к Алине. – Александров к тебе явно неравнодушен. Это может быть полезным.

Балерина вздрогнула.

– Он обещал помочь с Большим театром, – прошептала Морозова, и в голосе смешались надежда и стыд. – Сказал, что у меня есть потенциал примы.

Ольга посмотрела на Алину с внезапной жалостью. Девушка верила. Верила в обещания, произнесённые между глотками коньяка и расстёгиванием пуговиц. Верила, потому что хотела верить, потому что эта вера превращала происходящее из грязи в необходимую ступень на пути к мечте.

– А тебе достался Матаков, – сказала Литарина Миле, стараясь перевести разговор. – Как прошло?

Файман усмехнулась с выражением, которое считала мудрым и циничным, но которое на молодом лице выглядело просто горьким.

– Он хотел, чтобы я анализировала его последний роман, – сказала литературовед с деланным безразличием. – Говорил, что нуждается в молодом, свежем взгляде. А потом, между делом, спрашивал о Фадееве и Симонове – что они говорят о нём в кулуарах Литературного института.

– Ты рассказала? – спросила Алина с наивным любопытством.

– Конечно, – пожала плечами Мила. – Выдумала то, что Матакову хотелось услышать. Что Фадеев якобы назвал его «достойным продолжателем традиций русской классики». От таких слов у критика даже потенция улучшилась.

Студентка засмеялась, но смех прозвучал надломленно, фальшиво.

Машина свернула на бульвар, и свет фонарей поочерёдно освещал лица через равные промежутки. В этих вспышках Ольга видела, как менялось лицо Алины – от равнодушия к тревоге, от тревоги к страху.

– Я всё думаю о маме, – внезапно сказала балерина, и голос дрогнул. – Как она нашла дачу? Как узнала, что я там?

Ольга вспомнила этот момент – внезапное появление Елены Морозовой в дверях гостиной, где девушки сидели в кругу мужчин, притворяясь античными гетерами. Высокая женщина в строгом пальто и с партийным значком на лацкане, с лицом, искажённым яростью и ужасом.

– Константин Кириллович! – кричала Морозова, глядя на Кривошеина с таким отвращением, словно увидела ядовитую змею. – Что здесь происходит? Что делает моя дочь в таком виде среди этих… этих…

Морозова не могла подобрать слово. Или боялась произнести его вслух – слишком много высокопоставленных лиц сидело в комнате.

– Елена Андреевна, – с удивительным спокойствием ответил Кривошеин, поднимаясь навстречу. – Какая неожиданность. Мы проводим литературный вечер. Античная тематика, знаете ли. Молодые таланты перевоплощаются в образы…

– Не лгите мне! – голос женщины поднялся до опасных высот. – Я всё знаю! Мне рассказали, что вы делаете с этими девочками! Что вы заставляете их…

И тут появились они – двое мужчин в одинаковых тёмных костюмах, с одинаково бесстрастными лицами. Телохранители министра Александрова, сотрудники КГБ. Чекисты возникли словно из ниоткуда, оказавшись по обе стороны от Елены Андреевны.

– Товарищ Морозова, – сказал один из них вежливо, но с нотками металла в голосе. – Пройдёмте с нами. Вам не следует находиться здесь.

– Уберите от меня руки! – Елена попыталась вырваться, но хватка была крепкой. – Я имею право забрать свою дочь! Алина! Немедленно одевайся и идём со мной!

Балерина застыла на диване, прижимая к груди простыню, лицо девушки стало белее импровизированной туники.

– Товарищ Морозова, – повторил чекист, уже без всякой вежливости. – Вы нарушаете режим закрытого объекта. Это может иметь серьёзные последствия для вашей партийной карьеры.

– Моя дочь! – продолжала кричать женщина, даже когда мать уже тащили к выходу. – Алина!

Последнее, что Ольга видела, – взгляд матери, брошенный через плечо. В нём было столько боли, ярости и беспомощности, что актриса невольно отвела глаза.

– Кто мог ей рассказать? – прошептала теперь Алина в тишине автомобиля. – Кто-то же должен был…

– Не думай об этом, – оборвала балерину Мила. – Тебе лучше беспокоиться о том, что будет сегодня утром, когда вернёшься домой. Если Елена Андреевна вообще там.

– Что ты имеешь в виду? – Алина повернулась к студентке, и в свете проезжающего мимо грузовика Ольга увидела, как расширились зрачки балерины.

Мила пожала плечами.

– Ничего. Просто… после такой сцены… Ты же знаешь, чем может закончиться конфронтация с такими людьми, как Кривошеин и Александров.

– Прекрати, – резко сказала Ольга, заметив, как побелели губы Алины. – Никто не тронет твою мать. Елена Андреевна – важный партийный работник. Максимум, что грозит, – выговор за несанкционированное появление на правительственной даче.

Но даже произнося эти слова, актриса не была уверена в их правдивости. Морозова-старшая видела слишком много. Слышала слишком много. И главное – могла рассказать.

Алина судорожно вздохнула, и Ольга увидела, как по щеке балерины скатилась слеза.

– Я боюсь возвращаться домой, – прошептала девушка. – Что, если мамы там нет? Что если…

– Будет там твоя мать, – с неожиданной резкостью сказала Мила. – И ещё устроит тебе скандал за то, что ты позоришь семью.

Алина замолчала, только продолжала машинально наматывать на палец прядь волос, дёргая с такой силой, что Ольга боялась – выдерет.

Проехали мимо Кремля, и на мгновение золотые купола соборов, подсвеченные утренним светом, отразились в окне автомобиля. Актриса почувствовала, как внутри всё сжалось. Город, такой знакомый и родной, вдруг показался чужим и враждебным. Город, где за величественными фасадами происходят вещи, о которых не говорят вслух. Город, где «литературные вечера» с «античной тематикой» заканчиваются насилием и унижением, а матери, пытающиеся защитить дочерей, исчезают в чёрных автомобилях.

– Мы почти приехали, – тихо произнесла Мила, нарушая установившуюся тишину, и Ольга заметила, что «Победа» уже въезжает в район, где жила студентка.

Машина замедлила ход, сворачивая к серому пятиэтажному дому на Большой Бронной – типичной московской многоэтажке с высокими окнами и потускневшей лепниной. Фары выхватили из темноты заснеженный подъезд с облупившейся краской на дверях и сугробы по обе стороны расчищенной дорожки. Мила выпрямилась, собирая разбросанные по сиденью вещи – перчатки, сумочку, шарф, который комкала в руках весь обратный путь.

– Ну, я пошла, – сказала студентка с деланной небрежностью, но в голосе прорезалась нервная хрипотца. – До завтра… то есть, уже до сегодня. Мне к одиннадцати в институт.

Ольга кивнула, вглядываясь в лицо Милы. В тусклом свете салона оно казалось особенно бледным, с заострившимися чертами, делавшими литературоведа похожей на героиню Достоевского – из тех, что идут на преступление не от бедности, а от гордыни.

– Созвонимся, – ответила актриса, зная, что ни она, ни Мила не позвонят друг другу. Девушек связывали не дружеские узы, а общая тайна и общий позор, о котором не хотелось говорить.

Мила кивнула, улыбнулась одними губами и повернулась к Алине, которая продолжала смотреть в окно с отсутствующим выражением лица.

– Пока, балерина, – сказала студентка с непривычной мягкостью. – Всё будет хорошо с твоей матерью. Елена Андреевна прожила достаточно долго в этой системе, чтобы знать, когда нужно замолчать.

Алина ничего не ответила, только коротко кивнула, продолжая теребить прядь волос.