Гостья - Симона де Бовуар

Ревность, пошлая ревность; она оскорбила его мужскую гордость, и он хочет ее помучить. Она сознавала это, но это ничему не мешало, его резкий голос причинял ей боль.

– Я не хочу терять тебя, – повторила она и, не таясь, разрыдалась.

До чего глупо соблюдать правила, вести честную игру: никто этого не оценит. Думаешь, что однажды откроются все тайные страдания, и вся деликатность, и внутренняя борьба, и что от восхищения и угрызений совести он придет в замешательство; но нет, это попросту напрасный труд.

– Ты знаешь, что я совсем без сил, – сказал Клод, – я переживаю моральный и интеллектуальный кризис, который изматывает меня, кроме тебя у меня нет другой поддержки, и ты выбрала именно этот момент.

– Ты несправедлив, Клод, – едва слышно произнесла она. Рыдания ее усилились; некая сила завладела ею так неистово, что достоинство, стыд стали лишь пустыми словами, и можно было говорить что попало. – Я слишком любила тебя, Клод, – продолжала она, – именно потому, что я слишком любила тебя, мне хотелось от тебя освободиться. – Она закрыла лицо руками. Это странное признание призывало к ней Клода, пускай он обнимет ее, пусть все будет забыто: она никогда больше не станет жаловаться.

Элизабет подняла голову: он стоял, прислонившись к стене, уголки его губ нервно подрагивали.

– Скажи мне что-нибудь, – попросила она. Он с мрачным видом смотрел на диван. Нетрудно было догадаться, что он там видел. Ей не следовало приводить его сюда, картины были чересчур осязаемы.

– Перестань, наконец, плакать, – сказал он. – Если ты устроила себе такую забаву, значит, тебя это устраивало.

Элизабет задохнулась от гнева; ей показалось, что ее ударили в грудь кулаком. Она физически не могла выносить грубости.

– Я запрещаю тебе говорить со мной в таком тоне, – резко сказала она.

– Я буду говорить об этом в том тоне, какой мне нравится, – заявил Клод, повысив голос. – Я нахожу потрясающим то, что теперь ты надумала изображать из себя жертву.

– Не кричи, – сказала Элизабет. Она дрожала, ей казалось, она слышит своего деда, когда вены у него на лбу набухали и становились фиолетовыми. – Я не желаю выносить твой крик.

Клод ударил ногой по камину.

– Тебе хотелось бы, чтобы я держал тебя за руки? – спросил он.

– Не кричи, – приглушенным голосом повторила Элизабет; ее зубы начали стучать, близился нервный кризис.

– Я не кричу, я ухожу, – заявил Клод. Прежде чем она успела что-то сказать, он уже вышел. Она бросилась на лестничную площадку.

– Клод, – позвала она, – Клод.

Он не повернул головы, она увидела, как он исчез, входная дверь хлопнула. Она вернулась в мастерскую и стала раздеваться. Она больше не дрожала. Голова ее разбухла от воды и тьмы, сделалась огромной и до того тяжелой, что повлекла ее к кровати: сон, или смерть, или безумие, бездонная пучина, в которую ей предстоит погрузиться навсегда. Она рухнула на кровать.

Когда Элизабет открыла глаза, комнату заливал свет; во рту у нее ощущался соленый привкус; она не шелохнулась. В ее воспаленных веках, в слабом биении в висках прорывалось страдание, но еще притупленное лихорадкой и сном. Если бы ей снова удалось заснуть до завтра, ничего не решать, не думать. Сколько времени она может оставаться в таком милосердном оцепенении? Притвориться мертвой, лечь на спину; но даже для того, чтобы сомкнуть веки и ничего не видеть, требовалось усилие; она плотнее завернулась в теплые простыни и снова соскользнула в забвение, когда раздался звонок.

Она вскочила с постели, сердце ее бешено заколотилось. Неужели это Клод? Что она ему скажет? Она бросила взгляд в зеркало, вид у нее был не слишком изможденный, но не было времени выбирать поведение. На мгновение у нее появилось желание не открывать. Он подумает, что она умерла или исчезла, он испугается; она прислушалась. Дыхания по ту сторону двери не было слышно. Возможно, он уже медленно повернул назад; он спускался по лестнице, она останется одна, пробудившаяся и одна. Она бросилась к двери и открыла ее. Это был Гимьо.

– Я помешал, – с улыбкой сказал он.

– Нет, входите, – отвечала Элизабет. Она с каким-то ужасом взглянула на него. – Который теперь час?

– Думаю, полдень, вы спали?

– Да, – сказала Элизабет, набросив одеяла. Она похлопала по кровати. Несмотря ни на что, лучше, чтобы здесь кто-нибудь был. – Дайте мне сигарету, – сказала она, – и присаживайтесь.

Он раздражал ее, разгуливая, словно кот, среди мебели. Он любил играть своим телом; походка его была скользящей и мягкой, движения грациозными, и он этим злоупотреблял.

– Я мимоходом, я не хочу вам мешать, – сказал он. Своей улыбкой он тоже злоупотреблял, тонкая улыбка сужала ему глаза. – Жаль, что вчера вечером вы не смогли прийти. Мы пили шампанское до пяти часов утра. Мои друзья говорили, что я произвел большое впечатление. Что думает господин Лабрус?

– Что это было очень хорошо, – сказала Элизабет.

– Похоже, со мной хотел бы познакомиться Розланд. Он нашел мою голову весьма интересной. Скоро он будет ставить новую пьесу.

– Вы полагаете, он претендует на вашу голову? – спросила Элизабет. Розланд не скрывал своих нравов.

Одну за другой Гимьо погладил свои влажные губы. Его губы, его глаза текучей голубизны, все его лицо напоминало промокшую весну.

– Разве моя голова неинтересна? – кокетливо спросил он. Педик вкупе с альфонсом, вот что такое Гимьо.

– Нет ли чего поесть здесь?

– Посмотрите на кухне, – сказала Элизабет. «Ужин, кров и остальное», – сурово подумала она. Его визиты всегда ему что-то приносили: еду, галстук, немного денег, которые он брал взаймы и никогда не отдавал. Сегодня это не вызывало у нее улыбки.

– Хотите яйца всмятку? – крикнул Гимьо.

– Нет, я ничего не хочу, – ответила она. Из кухни доносились шум воды, звон кастрюлек и посуды. У нее даже не хватило духу выставить его за дверь; когда он уйдет, придется думать.

– Я нашел немного вина, – сказал Гимьо; на угол стола он поставил тарелку, стакан, прибор. – Хлеба нет, но я сварю яйца в мешочек; можно ведь есть яйца в мешочек без хлеба?