Игра в сумерках - Мила Нокс

Этот камень ей напоминал что-то, но что – она не могла понять.

Она думала кинуть его в кучу хлама позади своего домишки, но все-таки положила самоцвет за пазуху. Задумчиво окинув взглядом рассветное небо, Шныряла, хромая, вошла в дом, и в этот момент она была так молчалива, что не походила на саму себя.

Глава 19. О том, где царствует Господарь Горы

Мир менялся. Комета захватывала небо, отвоевывая его у ночи, и вскоре отрастила невероятный хвост. Он протянулся над горизонтом, как белый караван, и остальные звезды меркли рядом с его сиянием.

Теодор злился. Маска получил ключ! Впрочем, может, это действительно был его ключ, потому как истинного имени волчицы Теодор бы в жизни не угадал. Или угадал бы, перебрав добрую сотню имен. И если бы не сидел на сосне, рискуя свалиться в пасть, больше похожую на чемодан с зубами.

Волчица постоянно снилась ему в страшных снах, требуя назвать имя. В последний момент появлялся Маска и произносил: «Дакиэна», но волчица превращалась в Шнырялу, кидалась на него с яростным рычанием, и Теодор просыпался в холодном поту.

«Даки» – древнее название волков, имя Дакиэна и означало «волчица». Молодец Маска, что сообразил произнести имя животного на дакийском, – ведь именно курганы даков сторожил ее дух.

Пару раз Теодор выглядывал в дневной мир и поражался – комета теперь сияла не только на заре и закате, бледной точкой она виднелась и на голубом небе!

К тому же изменения произошли не только в небесах. Каждый вечер, после того как дневная теплынь схлынет и воцарятся тени, Теодор замечал перемены. Рядом с порожком часовни пробились из-под земли первоцветы. Потом он уже спускался на целую полянку, покрытую бутонами, которые все больше наливались цветом.

Ручьи стекали с гор, растения начали пробуждаться, и Теодор слышал их шептание по ночам. Они были готовы жить после зимнего сна – и ночь от ночи какой-нибудь росток или дряхлый пень воскресали, пуская поросль, будь то целый сноп зеленых побегов или один-единственный лист.

Природа пробудилась. Пришла весна. Луковицы в земле возвращались к жизни, однако нежители по-прежнему оставались призраками. Расцветающая природа лишь оттеняла грусть оттого, что жизнь кладбищенских обитателей в прошлом.

Теодор начал жалеть мертвецов после того, как увидел Фифику, в задумчивости просидевшую весь вечер над ростком крокуса на могиле. Он чувствовал, что она была бы рада превратиться в крохотный побег, не имеющий глаз и рта, хотя бы на весну лишь для того, чтобы почувствовать жизнь, взметнуться к небу зеленым листом и расцвести.

Но Теодор был жив. Хоть его призрачная, нежительская тень оставалась, как и после пожара, дверью, ему было плевать. Это лишь тень, а не он сам; если ей угодно отражать такую сущность – пускай. Когда ему было особенно тоскливо, оттого что намеков на ключ не удавалось раздобыть, он глядел на эту дверь и представлял ее той самой, которую торжественно откроет в последний день Макабра.

Раньше Теодор получал удовольствие от странствий по снам в телах животных и птиц, теперь он был счастлив видеть даже телегу. Ему снились сны. Он стачивал ногти о шершавые камни, а волосы отросли до пояса, и Теодор был рад. Нежители замечали перемены и только покачивали головой. «Ну и странный-то у нас сосед, – судачили тетушка Фифика с Мартой, когда прекращали битву за могилы. – Так и не поймешь – жив он или мертв». «Скорее мертв, чем жив», – ударяла в набат Фифика. «Скорее жив, а не мертв», – противоречила ей Марта. Баталия разгоралась вновь и заканчивалась выдиранием призрачных клоков волос и швырянием земли в надгробия.

Впрочем, Теодору было плевать. Пусть судачат. Он знал: нежители завидовали тому, что он жив. Но не могли прогнать с кладбища, следуя древнему правилу: каждому нежителю, будь он даже кровожадным нелюдимцем, пожирающим людей, предоставлялось место на погосте, где он мог жить сколько угодно или, точнее, пребывать. Нежительская тень давала Теодору такое право. Потому со временем он стал ею дорожить.

К слову, именно потому Шнырялу еще не прогнали, хотя нежители, все до единого, ее не выносили. Девчонка, крадучись, рыскала то тут, то там, и Теодор понимал: если даже ее чуткий нос не вынюхал стражей, которые хранят ключи, ему уж точно их не найти.

Впрочем, после встречи с гигантской волчицей рвения у него поубавилось. Он едва не погиб, пытаясь отобрать у зверя ключ, и, если бы не подоспел Маска, кости Теодора и шкура Шнырялы валялись бы сейчас где-то между курганами дакийских нагорий и погостом.

Все чаще и чаще Теодор думал о кладбище как о доме. Конечно, он не имел в виду настоящий дом, с очагом и кроватью; он отвык пользоваться такими предметами, быстро поедал ужин на бревне и засыпал на пробитой гвоздями доске.

Но он не сдавался. Он вспоминал лица родителей и понимал: если даже пройдет десяток или сотня лет, и он превратится в бесплотного мороя, позабывшего о происшествиях в собственной жизни, он никогда не забудет, что потерял их. И не забудет ту тяжесть на сердце, которую испытывал при мысли о потере.

Теодор дал себе слово вернуть их. Он прогонял из воображения образы чудищ и прочих кошмарных стражей и вспоминал дом, где жил и будет когда-нибудь жить, если вернет мир на круги своя.

Теодор начал действовать. Он искал следы в городе. Спускался с холма и бродил по улицам, наслаждаясь потеплевшим воздухом. Казалось, даже сияние звезд обрело теплоту. В Китиле пахло весной, пирожками и сырой землей из канализационных люков. И Теодор узнал, что он не один блуждает по ночам.

Оттуда, из-под мостовых, выбирались люди. Не все горожане оказались сытыми поросятами, которые греются вечерами возле каминов, уплетая горячий ужин. Там, в темноте люков, скрывались бездомные. Хотя Теодор им не доверял, как и любому горожанину, он чувствовал, что им приходится туго, как и ему. А может, хуже. Он мог добывать еду в лесах, свежих кроликов и разную мелочь, а бродягам и детям, сбежавшим из приютов, приходилось довольствоваться огрызками из мусорных куч.

Теодор как-то увидел совсем маленькую девочку. Он сразу понял по чумазым щекам и сбитым в колтуны волосам, что это ребенок из люков. Девочка, увидев его, словно дикий зверек, шмыгнула за сломанный ящик. Было видно, что она разрывала помойку в поисках пищи или одежды, разбрасывая ненужный хлам во все стороны. Она глянула на лицо Тео – ничуть не более чистое и приятное, чем у нее, – и, приняв за своего, спросила: