Этюд в черных тонах - Хосе Карлос Сомоза

Тихая, но ясная ниточка слов, как и всегда.

– Какие услуги? – подозрительно спросила я.

– Не будет ни открытого окна, ни глазного врача.

Я почти улыбнулась. К счастью, я стояла за креслом. Он не мог меня видеть, даже будь у него глаза на затылке.

– Окно я закрою. А вот глаз нужно осмотреть.

– Вы очень упрямая.

– Мы уже начинаем понимать друг друга. – Я занималась покрывалом, слушая его голос.

– Как вам будет угодно.

Возникла короткая пауза, потом я вновь принялась за постель.

– Я уступила вам половину. Вы тоже могли бы уступить мне половину ваших объяснений.

– Мисс Мак-Кари, половина – это и есть объяснение целиком. Но чтобы вы спокойно спали этой ночью, я скажу: как только вы вошли сюда в первый раз, я услышал, как ваши пальцы теребят платок, а в голосе вашем слышалась легкая хрипотца – так бывает у человека, которого душили, и последствия удушения еще не прошли. Запах рома и дегтя на вашем платье и гораздо более легкий запах хорошего красного вина в ваших волосах. Ужин тет-а-тет. Присутствие третьих лиц исключается попыткой удушения. Интимная обстановка. А если женщина, подобная вам, состоит в близких отношениях с подобным субъектом, это может означать только одно: она слишком низко себя ценит.

– Нет… Все это вот так вывести невозможно… – простонала я.

– Еще раз прошу вас не плакать над ковром. Пожалуйста.

Я вытерла слезы и сошла с ковра.

– Никто не может… узнать все это, просто посмотрев на человека! – не сдавалась я.

– Вам нравится театр? – неожиданно спросил мой головастый пациент.

– Ну конечно, кому же он не нравится? – Вопрос застал меня врасплох.

– Мне.

– Вам не нравится театр?

– Да.

– А при чем тут все, что мы обсуждали?

– Если вы перестанете засыпать меня вопросами, я сумею объяснить.

Я замолчала, борясь с раздражением. Голосок продолжал вещать:

– В театре все сидят и наблюдают за спектаклем. Я делаю то же самое, но мой спектакль – это люди. Ясно, что вы меня не понимаете.

Я действительно его не понимала. Единственное, что я поняла, – это что он догадался обо всех моих несчастьях, просто на меня посмотрев, и от этого я вновь разрыдалась.

– Если это вас утешит, знайте: я тоже не понимаю, почему женщины плачут по всякому поводу, – признал голос из кресла.

Я решила ответить резко:

– Потому что не в наших привычках бить и унижать других, когда мы сердимся, не в наших правилах так вот в лицо выкладывать интимные подробности…

Мистер Икс ничего не ответил. Я воспользовалась паузой, чтобы закрыть окно.

– Доброй ночи, мис… – Обернувшись, я застыла как вкопанная.

Кресло было пусто.

На секунду я подумала, что мой пансионер улетучился, как призрак. Однако он просто лежал на своей кровати, на спине.

– Вы не приняли свой лауданум, – напомнила я, заметив нетронутый стакан.

– Я в нем не нуждаюсь. Беседы с вами обладают снотворным эффектом.

– Спасибо.

По выражению его лица я догадалась, что таково его представление о шутках. Определенно, что-то привело мистера Икс в хорошее настроение.

– Доброй ночи, мисс Мак-Кари. Теперь мне пора спать. Завтра у меня ранний подъем.

Так он и поступил: когда я подошла ближе, мой пансионер ровно дышал с закрытыми глазами. Как будто погасил свет и сразу же вышел из комнаты.

Я тоже вышла, погасив лампу.

Вот только мне в моей каморке никак не удавалось заснуть, несмотря на усталость после суматохи первого дня в Кларендоне. Какой странный человек, думала я, никогда прежде таких не встречала, ни сумасшедших, ни нормальных.

В конце концов, я, наверно, все-таки заснула, потому что театр сновидений заработал со всей яркостью. Я увидела Роберта в кресле с высокой спинкой, а рядом с ним – миссис Мюррей с широкой лучезарной улыбкой.

– Он чего-то дожидается, – раз за разом повторяла старушка.

Конец карьеры Элмера Хатчинса

Финалы некоторых сцен нас изнуряют.

    Джером К. Эдвардс. Энциклопедия драматического театра (1865)

Элмер не знает, где он. Откровенно говоря, его это и не беспокоит.

Потому что, где бы он ни находился, тут есть ОНА.

Элмеру хочется плакать, смеяться, выплеснуться в оргазме – в его-то шестьдесят четыре года.

Поначалу он считал, что видит сон. Но нет: эти бедра, эта шелковистая кожа, как у спелого плода, эти упругие мышцы… Она совсем молоденькая, но это лучшее существо женского пола, с которым ему доводилось иметь дело в своей жизни.

Каковых, оговоримся сразу, было не так уж и много. Потому что жизнь Элмера Хатчинса – одна из заранее «предначертанных»: от деревни к северу от Портсмута, которая, возможно, была стерта с лица земли, когда Элмер ее покинул, до самого портсмутского причала. Работы ему всегда хватало. С его почти шестью с половиной футами роста [4 - 6, 5 фута – это 198 сантиметров. ], с его плечами, которые не охватишь никаким объятием, с его невероятной силой, он идеально годился в грузчики. При этом Элмер по натуре был парень приветливый, чуть глуповатый и добродушный. Уже в порту его поколачивали ребята намного более хилые и низкорослые – единственно потому, что Элмер не видел причин отвечать ударом на удар и терпеливо сносил любую трепку. Однако нашлись и такие, кто причинил ему гораздо больший вред: познакомили с алкоголем и понуждали к выпивке. Пьяный Элмер вел себя как глупый медведь, и излюбленным развлечением грузчиков стало любоваться, как он покачивается – вроде как танцует, а потом валится навзничь. На этой работе Элмер долго не продержался. «В Святой Марии меня спасли», – говорил он. В приюте ему подобрали новое занятие – или, точнее, разъятие: парню выдавали толстую веревку и он, в компании других бедолаг, своими толстыми пальцами раздергивал ее на волокна – то была вывернутая наизнанку кропотливая работа паука. Потом эти волокна продавались в качестве пакли, а работа сама по себе помогала держать при деле таких, как Элмер, кто и думать ни о чем не мог, кроме темной жидкости в бутылках. Элмер утверждал, что раздергивание веревок спасло ему жизнь, и с тех пор таскал в кармане своих заношенных штанов связку канатных нитей, чтобы никогда не забывать о тех временах. Нитки приносили ему удачу.