Ее язык коснулся моего уха, и это было отвратительно! Холодная дрожь прошла по моему телу, словно брызги от холодной морской волны. Я развернулась и хотела было оттолкнуть эту дрянь, но вовремя остановила себя.

Я пришла сюда не за тем, чтобы вымещать раздражение на сумасшедших.

– Где Дельфин? – я пошла прямо к Погоднику, стараясь унять в себе закипающую ярость.

Хохот развеселившихся ведьм выводил из себя быстрее и надежнее, чем любые шуточки желтых!

На секунду Погодник замер, широко раскрыв все три глаза. Затем улыбка медленно сползла с его лица.

– Я не знаю, – вдруг выдавил он. – Подожди.

Он сел, скрестив ноги, схватил кривыми, но цепкими пальцами один из камней, висящих на шее, и приложил его ко лбу. Точнее, к тому, что могло бы быть лбом, не будь там третьего глаза. Видимо, этот камень был куском мариния.

– Присядь, это затянется, – сказала мне одна из ведьм спустя несколько минут.

Эта была рыжая, чистая и опрятная, и одежды на ней было больше.

Я опустилась на одеяла, и ведьма подсела ближе ко мне.

– Он слушает остров, – тихо сказала она. – По шагам, стуку и отзвукам голосов в камне он сможет найти любого человека, но это небыстро.

Ждать пришлось долго. Солнце село, нам принесли ужин, затем показалась луна, а Погодник все сидел в той же позе, не двигаясь и, похоже, не дыша.

Я не могла все время сидеть и смотреть в одну точку, уходить тоже не было смысла. Ведьмы почти сразу же предложили мне сыграть в их игры с палками и камнями, и я согласилась. Поначалу я играла с Любовью, рыженькой, потом к нам подсели Месть и Ярость, коренастая девица, которой самое место было на арене.

Игра подразумевала, что мы играем парами по очереди. Я почти всегда выигрывала у Ярости и Мести, но Любовь, хотя и казалась самой простодушной, ни разу не дала мне одержать верх. Между собой ведьмы играли почти наравне, и победа обычно становилась делом случая.

Все это время мы болтали, рассказывая друг другу о жизни.

Я была поражена историями ведьм. Все они оказались не так просты, как можно было подумать.

Любовь всегда хотела быть одной из оранжевых. Будучи пятнадцатилетней девочкой, она стала выступать на помостах Остова, проповедуя свою веру. Правда, про бога и солнце она ничего не говорила. Она вещала про отказ от стыда и целомудрия, считала, что все люди должны быть, как одна большая семья, тогда все будут счастливы. В конце концов стража забрала ее и отправила к оранжевым. Только вот оранжевые, послушав ее, сказали, что она не верующая, а сумасшедшая, так как несет ересь. Тогда стражники привезли ее к фиолетовым, где она должна была шить, делать простые бытовые предметы и ухаживать за совсем отсталыми. Там она могла болтать, что захочет, и делать с мужчинами все, что ей вздумается, но то время сама Любовь вспоминала без радости.

– Жемчуг всегда был одним из нас, но никто даже не подозревал, кто он такой, пока не случилось землетрясение, – рассказывала она. – Он сделал для нас все, что мог: все здесь счастливы. Все делают то, что хотят делать, никого не принуждают и не осуждают.

У Мести была своя история. По ее словам, она была куда старше, чем выглядело ее тело. На Остове у нее был ребенок, девочка, которую она растила одна. Разумеется, у нее были любовники, но никого она не подпускала достаточно близко. Так было до тех пор, пока не появился один особенный. Сумасшедшая страсть свела их вместе, они даже стали жить в одной пещере. Только вот мужчина с самого начала невзлюбил ее дочь: девочка часто жаловалась на него, но Месть не обращала внимания. В один из дней она нашла девочку мертвой. Мужчина уверял ее, что удар головой о каменную стену был несчастным случаем, что он звал лекарей, но у Мести, наконец, открылись глаза. Хотя было слишком поздно. Она пыталась доказать его вину, отправить на Огузок, как убийцу, но мужчина работал в страже и сумел обыграть все в свою сторону. В итоге к красным отправили ее.

– Я помню твою мать, – усмехнулась она, глядя на меня. – Помню и отца. Когда ты родилась, с этими своими полосами, как все с ума сходили! Твоя мать была вся в пятнах, будто кожа облезала, а отец был похож на оранжевого. Но ты родилась с ровными полосами. Всем все сразу стало ясно, кто ты такая! Большинство детей умирают на Огузке еще до того, как у их матери успеет уйти молоко, но ты росла здоровой и сильной, все тебе было нипочем… Видела бы ты, с какой чудовищной завистью все женщины смотрели на твою мать! Беременных не заставляли сражаться, а родившие здоровых детей могли не выходить на арену пять лет, пока жив их ребенок. Вашей семье после твоего рождения давали лучшую еду, выделили самый удобный дом, давали одежду, какой могла бы похвастаться знать… Весь красный остров мечтал увидеть, что будет, когда ты выйдешь на арену.

– И как же ты попала к фиолетовым?

– Это случилось после твоего рождения, – Месть скривила губы в недоброй ухмылке. – У меня тоже были дети, двоих я выкинула, а один на втором месяце жизни стал хрипеть и задыхаться, его кожа покрылась пятнами от солнечных ожогов. Я умоляла стражу дать мне ткани, чтобы я могла закрывать его от солнца, и маску, чтобы он мог дышать, но они видели, что мой ребенок долго не протянет, и ничего мне не дали. Мой мальчик не дожил до трех месяцев. И тогда я стала убивать без разрешения, – она улыбнулась, обнажив заостренные, как у Погодника, зубы. – Со мной ничего не могли сделать: я бросалась на всех подряд, даже на стражу! Убила пятерых, только тогда меня чем-то напоили и привезли к фиолетовым. С тех пор многие годы я ходила со связанными руками, толкая колесо, которое приводит в действие механизмы станков. Так было, пока Жемчуг не освободил меня. Он единственный знал, что у меня в голове. Он знал, что я не стану убивать калек, – они ведь мне ничего не сделали, – и развязал мне руки. Он научил меня справляться с собой, научил, как стать сильнее, используя то чувство, которое в свое время полностью подчинило меня.

Ярость была неразговорчива. Она сказала, что была у фиолетовых лет с семи. Она всегда была агрессивной и злой, кидалась на детей и взрослых, стоило сказать ей слово поперек. Родители сами сдали ее страже, боясь, что она покалечит братьев и сестер. Здесь она тоже ходила со связанными руками, но развязали ей их раньше, чем Погодник начал плести свои сети. Ее пристроили смотреть за дебилами.

У каждой из многочисленных ведьм была своя история, но, похоже, все они заканчивались одинаково: их никто не понимал и не признавал, кроме Погодника, а как только он появился в их жизни и раздал им новые имена, они обрели свое призвание.

Наконец, когда уже почти начало светать, колдун открыл глаза. Ведьмы тут же обступили его, стали вытирать мокрую от пота кожу, дали воды и принесли горячую еду.

Прежде, чем начать есть, Погодник подозвал меня к себе.

– Его нет на острове, – сказал он. – Живого точно нет.

– Что ты хочешь этим сказать? – я нахмурилась.

– Что он или мертв, или переехал жить к рыбам.

– Но он мог отправиться на Остов!

– Чтобы его убили там? – Погодник скривил губы в угрюмой гримасе. – Он не самый предсказуемый парень на Огузке, но отправиться на землю к матери, чьего сына он вчера утопил, безумие даже для него.

– Гора может быть жив, – возразила я.

– Я искал Барракуду, мне донесли, что она тоже пропала. Ее тоже нигде нет. Ни единого следа, ни мысли о ней у людей, которые могли недавно видеть ее.

– Ты просто бестолковый шарлатан!

Я встала на ноги.

– Я потратила на тебя слишком много времени! Дельфин жив, его не могли убить среди бела дня так, чтобы никто ничего не видел!

– Хорошо, если так.

Я вышла от него, сжимая кулаки от злости. Подумать только! Как я могла повестись на все эти россказни о его могуществе!? Все так верят ему, так пляшут перед ним, а он просто уродливый лжец!

У желтых уже все спали. Мне тоже не мешало бы отдохнуть перед тем, что будет завтра, но гнев все еще кипел во мне: я знала, что не смогу уснуть, пока не поговорю с кем-нибудь.

Свет горел только в доме Вадика.

Тощий лысый и безбородый химик всегда поддерживал меня. У него была ко мне слабость со дня нашей первой встречи. К нему я всегда могла пойти, что бы у меня ни случилось.

Химик, как и всегда, трудился со своими склянками и жаровнями. Весь его обеденный стол был завален водорослями и уляпан сине-зелеными пятнами.

Увидев меня, он поздоровался и снова взялся за работу.

– Что это ты делаешь?

– Я очень близко! – взволнованно прошептал он. – Очень! Яшма, милая, если я это сделаю, то все кончится! Понимаешь!? Мы победим!

Я подошла ближе к его столу.

В стеклянной бутыли кипела прозрачная жидкость, а Вадик, капля за каплей, добавлял в нее такой же прозрачный раствор. Когда капли касались содержимого бутылки, вспыхивали ярко-синие пятна, а затем растворялись, делая прозрачную жидкость светло-голубой.

Зрелище завораживало, но я ничего не понимала. Я осмотрелась, стараясь найти что-то, что поможет мне понять, и наткнулась взглядом на огромную двадцатилитровую бутыль.

– Грибная настойка! – воскликнула я. – Василий знает, что она у тебя!? Тебя же порвут на части!

– Эти пьяницы не понимают, что на самом деле важно! – буркнул Вадик. – Мне эта мысль давно пришла в голову, и я думал об этом, знал, что все должно получиться… Но меня бы не стали слушать! Пришлось взять все самому.

– Объясни мне толком, я не понимаю тебя!

Вадик раздраженно вздохнул, но потом все же принялся объяснять.

– Смотри, есть такие глубинные грибы растут только на Остове. Эти грибы сушат и жгут, давая зеленым дышать их дымом. Этот дым лишает их разума, но зато ослабляет действие миналии. Карпуша не хотел, чтобы его люди превращались в животных, и не давал им грибов, пряча их на кухне. Дельфин эти грибы нашел и давал нам в обмен на помощь еще до землетрясения. Скоро весь мешок перешел к Василию, и он сделал из этих грибов настойку. В ней свойства грибов обострились, это концентрат. Средство от миналии, которое дали нам черные, имеет в составе эти же грибы! Похоже, что наш концентрат работает не хуже, и добавить его надо всего пару капель на пять литров! Сейчас я варю пробник. Вон там, – он кивнул головой на ведро с миналией и ламинарией. – Водоросль, которую я опрыскал раствором черных. Он уничтожает миналию за двенадцать часов, и она теряет свои свойства. Через семь-восемь часов будет готов мой раствор: мне нужно еще подтвердить некоторые его свойства. Потом половина суток на пробу и… если все выйдет, мы сможем избавиться от миналии сами, так-то!

– Ты слышал о том, что случилось вчера? – спросила я. – Что зеленые, голубые и оранжевые вручили меня черным? Что Дельфин спас меня, утопив почти всех, кто приплыл вчера на переговоры?

Вадик мигнул, его взгляд устремился куда-то в пространство.

– Нет, я этого не слышал… Я был здесь.

– Гора может быть мертв, а Дельфин на собрании объявил Солнце в предательстве и сказал, что завтра в полдень собирает все стаи, чтобы убрать жреца из совета. Сразу после этого Дельфин исчез, его никто не видел, а Погодник говорит, что он мертв! Здорово, что ты приготовил этот свой раствор, только уже слишком поздно, потому что черные могут напасть на нас еще до завтрашнего полудня, а Солнце, возможно, убивает очередного неугодного прямо сейчас! Миналия теперь самая маленькая из наших проблем.

Вадик разогнулся, отлепившись, наконец, от своей бутыли.

– Дельфин мертв? – переспросил он.

– Я не хочу в это верить. Прошло не так много времени… может, он уплыл куда-нибудь, – я вздохнула, подавляя идущую из груди дрожь. – Я не знаю, что будет завтра. Кроме Дельфина пропала еще одна девушка. Это она сказала на суде Солнцу, кто на самом деле сказал про храм. Возможно, завтра пропадет еще кто-то.

Вадик молчал. На обдумывание моих слов у него ушло несколько минут. Затем он посмотрел на меня.

– Надо дождаться завтрашнего полудня, тогда все станет ясно. Оставайся пока у меня, поспи. Сейчас уже ничего не сделаешь.